«from prison to the future»

беседа эвелины ганской с украинским политзаключенным Александром «Тундрой» Кольченко о тюрьме и воле
По просьбе moloko plus наша подруга Эвелина Ганская встретилась с недавно освободившимся из российской тюрьмы крымским анархистом Александром Кольченко. Последние пять лет — с мая 2014 года — Кольченко находился в заключении на территории России, отбывая срок по делу о терроризме. Суд приговорил его к 10 годам колонии строгого режима, несмотря на то, что правозащитные организации находили в деле признаки фальсификации. Вину Кольченко не признал и настаивал в суде, что в его поступке нет состава преступления. В сентябре 2019 года он вернулся в Украину в рамках большого обмена заключенными.
текст: Эвелина Ганская
фото: Стас Юрченко
редактура: Катя Александрова, Паша Никулин
В ноябре 2018 года мы с крымскими друзьями Кольченко, активистами «Автономного Сопротивления», проводили акцию в честь его 29-летия в центре Львова. Помню, как, стоя с товарищами под мерзким мокрым снегом, думала о том, насколько реально, что свое тридцатилетие он встретит уже на воле. Оказалось, что реальнее, чем я тогда могла подумать...

...На следующий день после возвращения Кольченко в Украину мы с другом приехали к нему в гости в киевский санатории Феофания. Туда бывших пленных отправили прямо с самолета для обследования. В санатории уже собрались его семья и друзья. Мы гуляли по парку, смеялись, шутили. Саша постоянно говорил по телефону. Было очень странно и непривычно, что Кольченко теперь может просто так поговорить по видеосвязи с художником Петром Павленским, например, или услышать голосовое сообщение от анархиста Алексея Полиховича.

В столовой санатория Тундра (прозвище Кольченко в анархистской и антифашистской среде — прим. moloko plus) заварил нам чай, и мы доели конфеты и печенье, привезенные им из московского СИЗО «Лефортово». На всех фото с того дня Кольченко выглядит очень серьезным.

Спустя три недели после освобождения мы встретились в редакции друзей на киевской Воздвиженке втроем — я, Тундра и фотограф из Крыма Стас Юрченко. Большую часть разговора мы смеялись, пили чай с печеньем, обсуждали бородатых хипстеров на гироскутерах, соседей Кольченко по хате и «Симпсонов».
Александр Кольченко: — Перед задержанием я несколько дней отдыхал в Ялте. Мне показалось, что угроза миновала и я уже не представляю для спецслужб никакого интереса. Пошел прогуляться по городу — и возле здания бывшего СБУ какие-то ребята прыгают мне на шею с криками: «Это ты Тундра?». Сначала я подумал, что это угорают друзья, разворачиваюсь — а это ребята в форме, с пистолетами. Ну вот тогда я понял, что все серьезно. После чего эти же ребята препроводили меня в сам офис.

Эвелина Ганская: — В любой ситуации, которая предполагает взаимодействие со спецслужбами, я, например, сразу готовлюсь к худшему. Какие мысли были во время задержания у тебя?

— Я понял сразу, что все серьезно и эти ребята не шутят. Просто я не был готов к такому развитию событий.

— Тебя задержали в Крыму 16 мая, а в московском «Лефортово» ты оказался 23 мая — это неделя. За эту неделю произошла череда военных событий на Донбассе, в том числе бой под Волновахой. 22 мая боевики так называемой ДНР напали на блокпост украинских военных 51-й механизированной бригады возле города Волноваха, вследствие чего погибло 17 человек и еще 32 были ранены. Был ли у тебя эту неделю доступ к новостям, знал ли ты, что происходит в Крыму, на Донбассе, или все это время ты находился в изоляции?

— Новости впервые после задержания я увидел уже в изоляторе. Там я старался следить за ситуацией по мере возможности. В тюрьме я находился чуть больше года. И обо всех боевых действиях на Донбассе в то время я уже следил из российских СМИ.

— То есть за процессом над Надеждой Савченко ты наблюдал из Ростова?

— Да.

— Как ты относился ко всему происходящему вокруг Савченко? Например, в Украине было просто бесчисленное количество акций в ее поддержку, и меня немного смущало то, как ее героизировали во время процесса — наделяли всеми возможными качествами нового героя, спасителя, почти мессии. Еще больше смущает в целом тяга народа к героизации.

— Я знаю, что в России тоже много людей выходили на митинги и всевозможные акции в ее поддержку

— Да, и это круто. Но для меня было важно, чтоб ее вернули домой не потому, что она героиня, а потому, что она гражданка моей страны. И если украинское гражданское общество противопоставляет себя так называемому русскому миру, то это подразумевает, что мы не оставляем своих граждан в таких ситуациях вне зависимости от того, являются они героями или не являются. А как раз кейс Савченко стал для украинцев своего рода испытанием, когда общество увидело, что созданный в медиа образ Нади и Надя в жизни — немного разные вещи...

— ...Да, многие увидели, что Савченко не соответствует их ожиданиям, но изначально было видно, что дело было сфабриковано. Процесс над ней вызывал больше вопросов, чем давал ответов — начиная с момента ее задержания, того, как оно происходило и в каких условиях. Нужно просто помнить всегда, что политзаключенные — это не герои, это обычные люди, которые попали в такие обстоятельства. Они вынуждены в этих обстоятельствах стараться выжить, сохранить свое достоинство и здоровье.
Нужно просто помнить всегда, что политзаключенные — это не герои, это обычные люди, которые попали в такие обстоятельства
— О судах спрашивать ничего не буду — как раз о судах по вашему с Олегом процессу в наших СМИ было информации достаточно. А вот когда ты уже прибыл в колонию — как тебя приняли? Были ли у тебя какие-то привилегии?

— Меня встретили на должном уровне, ко мне было нормальное отношение. После моего выхода из ШИЗО меня прямо у ворот встретил смотрящий за бараком — я не знаю, было ли это привилегией, но обычно смотрящий встречает уже непосредственно на бараке. Смотрящий помог донести сумки, потом мы пошли в котловую хату (это место, где основная братва лагеря сидит). Мы заходим туда, знакомлюсь я со всеми, а меня спрашивают сразу, какой я национальности. Я говорю: «Украинец, русский». А они мне в ответ: «Не ссы, все нормально: мы все тут нерусские».

— Знали ли твои новые соседи, за что тебя посадили?

— Да. Знали, по какой статье я осужден, но хотели услышать от меня лично, что и как.

— Возникали ли у вас идеологические споры?

— Те, кто смотрел российские новости, особо не вникали в детали. А новостей не было давно: по российским каналам показывали процесс задержания, а суды показывали очень выборочно, только первое и последнее заседание. В процессе повсплывало много разного говна, которое по новостям показывать явно не хотелось.

— Ты все время сидел в одной колонии...

— Да, еще и на одном бараке. Стабильность!

— Я так понимаю, большинство из тех, с кем ты отбывал срок, были осуждены надолго и соседи у тебя менялись нечасто. Завязались ли у тебя дружеские отношения с другими заключенными? Случались ли конфликты?

— Да, в среднем сроки были от 6 до 20 лет. Иногда с кем-то возникали разногласия и споры относительно украинского вопроса, «крымнаша» и прочего, но только первое время. Впоследствии я старался избегать таких споров, потому что есть категория людей, которых все равно не переубедишь. Они уверены в своей правоте и не слышат рациональных аргументов. Конечно, с некоторыми ребятами сложились более близкие отношения — я ходил в гости, мы пили чай, общались.

— Все как у людей, в общем?

— Да!
— Вернусь к войне на Донбассе. Во время пребывания в колонии ты думал о том, как бы ты поступил, будучи на воле? Пошел бы воевать? Многие из нас постоянно задумывались об этом, некоторые наши общие друзья пошли сразу добровольцами на фронт.

— Воевать однозначно не входило в мои планы. Я не рассматривал себя в качестве пушечного мяса по ту или иную сторону баррикад.

— Наш друг Макс [Осадчук] пошел добровольцем на фронт в 2014 году и воевал в составе батальона Айдар.

— Я понимаю его и почему он так поступил. И я принимаю его выбор.

— Что ты забрал с собой из колонии домой?

— Забрал сумку с письмами. Вообще я старался не привязываться к материальному там — в любой момент что угодно могут изъять (Лариса, мама Тундры, показывала мне огромную дорожную сумку, которую он привез с собой из колонии домой — прим. авт.).

— Первые после Революции Достоинства выборы президента в Украине состоялись в конце мая 2014 года.

— Я как раз приехал в «Лефортово», да, помню.

— Вот я, на тот момент живя в Киеве, все расклады наблюдала лично и принимала в них непосредственное участие. А как эти выборы воспринимались тобой из «Лефортово»?

— Я не особо был в контексте происходящего тогда, но меня порадовало, что ультраправые силы получили очень маленький процент голосов (речь о кандидате в президенты Дмитрии Яроше, на тот момент главе «Правого Сектора», членство в котором вменяли Сенцову и Кольченко; на выборах президента в мае 2014 Ярош не получил даже одного процента голосов избирателей — прим. авт.).

— Мы все немного удивились — Ярош был лицом Майдана, в российских СМИ его показывали, как лидера президентской гонки, тем самым постоянно пытаясь показать, что в Украине все решают ультраправые силы. Самое интересное началось все же на парламентских выборах, когда лидеры почти всех партий начали пиариться на проблеме украинских узников Кремля — дошло даже до того, что Юлия Тимошенко сделала Надежду Савченко, которая на тот момент сидела в российской тюрьме, первым номером в избирательном списке своей партии. Аргументировала она это тем, что так будет проще достать Савченко из плена, но мы все понимали, что это всего лишь манипуляция и гонка за процентами избирателей. Не обращались ли к тебе или твоей семье с политическими предложениями во время выборов?

— Я о таких случаях ничего не знаю. Видимо, не обращались.
Я не рассматривал себя в качестве пушечного мяса
по ту или иную сторону баррикад
— А после освобождения? Тоже никто из политиков не связывался с похожими предложениями?

— Нет.

— С кем из российских или украинских правозащитников ты поддерживал связь, находясь в заключении?

— С российскими правозащитниками Николаем и Татьяной Щур (на тот момент наблюдателями от ОНК). Сначала мы общались лично, а потом только через адвоката, которого они наняли для поддержания регулярного общения со мной.

Да, я помню, что какое-то время они были основным источником информации о тебе и происходящем с тобой — писали о своих визитах, показывали фотографии с посещений. Твоим адвокатом во время суда была Светлана Сидоркина. Общаетесь ли вы сейчас?

— Да! Мы еще не виделись вживую после моего освобождения, но общались по видеосвязи. Она была очень рада обмену. Сказала, что у нее будто груз с души упал, когда меня освободили.

— Знаешь, почти для всех правозащитников и активистов, которые активно вписывались по делам узников Кремля, день вашего освобождения был личным праздником, все радовались и рыдали от счастья.

— Твои друзья из Крыма, с которыми ты общался и дружил до задержания — поддерживали ли они с тобой связь все это время?

— Да, но нерегулярно.

— Знаешь, я вот истеричка. Все происходящее воспринимаю очень близко к сердцу. Я тоже не писала политзаключенным, хотя постоянно ходила и заставляла это делать других людей. Я боялась, что если я начну с кем-то из вас переписываться, а потом с кем-то случится что-то нехорошее, то мне настанет пиздец. Может, и у других так же — люди не знают, как себя вести и что тебе рассказать, потому что многие обыденные для нас вещи приобретают совсем иной смысл для тебя в тюрьме.

Хотя пару писем я все же написала, одно из них — Гене Афанасьеву (третий фигурант дела Сенцова). К нему не допускали украинского консула, который должен был передать ему украинский паспорт, и Гена написал своей маме: «А вдруг я не достоин украинского паспорта?» Я тогда написала очень жестко: «Даже не думай так говорить, пока мы за тебя тут стоим и вписываемся, понял?» Правда, ответить он мне не успел — его выпустили, и он отдал мне ответное письмо лично в руки сразу после возвращения домой.


— Возможно. Тем не менее, мои друзья, которые оставались в Крыму, поддерживали и меня, и моих родных.

— Ты знал о том, что происходило в Крыму, пока тебя там не было?

— Из СМИ узнавал. От матери кое-что, от товарищей, которые там остались.

— Ты бы смог остаться в Крыму в условиях российской оккупации, если бы тебя не арестовали?

— Думаю, нет. Мне было бы тяжело с этим мириться. Скорее всего, мне бы все равно пришлось переехать. Опять же — сейчас я не могу этого утверждать, но я рад, что обстоятельства сложились именно так.

По чему ты больше всего скучал в колонии?

— Больше всего — по родным, близким, друзьям и подругам. Иногда хотелось чего-то вкусного. Или музыку послушать, «Симпсонов» посмотреть — но это все второстепенное.

— Кстати, о «Симпсонах». Ты уже пересмотрел их?

— Все нет времени до сих пор!

— Эх, вот и сейчас вместо «Симпсонов» ты со мной сидишь. А что тебя удивило или до сих пор удивляет после возвращения домой?

— Я не во все успел вникнуть, не во все погрузиться пока.

— Чтобы ты понимал, за последние пять лет гражданское общество тоже изменилось — есть примеры, когда крайне правые активисты меняли свои взгляды...

— ...Да, собственно, я уже успел сфотографироваться с Димой Резниченко (Дмитрий Резниченко был одним из основателей праворадикальной организации С-14. Участвовал в самообороне Майдана, когда началась война — поехал на Восток. Вернулся из Иловайска с ранением. Теперь в его комнате висят в том числе и флаги левых движений, а бывшие товарищи по С-14 устраивают на него облавы — прим. авт.)
Иногда хотелось чего-то вкусного.
Или музыку послушать, «Симпсонов» посмотреть
— Рубрика «вопросы от миллениалов». Пока тебя не было, в Украине появился Uber, электросамокаты... Тебя это удивляет?

— Ага! Когда меня из «Лефортово» везли в аэропорт, у меня, можно сказать, состоялась экскурсия по Москве — ее можно назвать from prison to the future...

— Напоминаю, что Москва — не Россия и в Москве все очень комфортно. Ну, кроме ментов!

— ...смотрю я в окна, вижу, как здоровые бородатые дядьки ездят на электросамокатах, гироскутерах. Я был сильно впечатлен!

— Стругацкие какие-то, да? Никто тебя не предупреждал, что нужно будет столько проводов, чтоб заряжать все!

— Ага! А вот в Киеве я был очень удивлен, увидев грузчика на гироскутере...

— Ты читал в заключении? Что именно? Читал ли украинские книги?

— Читал я там определенно больше, чем на воле. Книги на украинском мне передавать было нельзя. Из книг на украинском у меня было три тома Ивана Франко, которые я возил из Симферополя с собой.

— Общаешься ли сейчас с Олегом Сенцовым? Вот вы познакомились, потом вместе по судам, а потом четыре года не виделись, получается.

— Да, общаемся часто, по мере возможности.

— Вы ведь до посадки были знакомы довольно шапочно. Насколько для тебя отличался Сенцов, которого ты видел на протестах, от Сенцова, которого ты видел в судах?

— Не отличался. Олег был на судах таким же, как и на воле.