«это место, где тебя пытаются сломить»

почему концентрационные лагеря все еще с нами
концентрационные лагеря не были придуманы в нацистской Германии и не прекратили свое существование с падением режима Гитлера. Сейчас они повсюду: от Китая до Европы и США. Есть ли способ их остановить?

автор: Daniel Trilling для The Guardian
перевод: Виталий Землянский, Мария Меньшикова
редактура: Александра Запольская
предисловие автора к русскому переводу
Мне пришла в голову идея этого текста летом 2019 года, когда я прочитал о политическом скандале в США: конгрессвумен и социалистка Александрия Окасио-Кортез охарактеризовала центры заключения мигрантов, построенные Трампом, как «концентрационные лагеря». Это вызвало немало ложного возмущения со стороны правых: оно во многом сводилось к утверждению, что это неуместно и даже неприлично предполагать, что американское правительство способно сделать что-то, пусть даже отдаленно напоминающее методы нацистов. Для меня это звучит очень знакомо: победа над фашизмом во Второй мировой войне играет центральную роль в британском национальном мифе — думаю, это хорошо понятно и для читателей из России. Я не собираюсь утверждать, что наши различные политические системы одинаковы и могут быть приравнены к фашизму — я хотел показать, что лагеря — инструмент, который государства используют куда более широко, чем они готовы признать. Для меня это указывает на фундаментальный способ работы власти, и объясняет, почему так важно бросить вызов злоупотреблениям, совершаемым нашими правительствами.
предисловие в оригинале
I first had the idea for this piece in summer 2019, reading about the political row in the US when the socialist politician Alexandria Ocasio-Cortez described Trump's migrant detention centres as "concentration camps". There was a lot of faux outrage generated by the right, and much of it centred on the theme that it was inappropriate — obscene, even — to suggest that the US government was capable of doing anything that even remotely resembled the techniques of the Nazis. Coming from the UK, where the defeat of fascism in the Second World War plays a central role in our national myth, this sounded very familiar to me, as I expect it will to readers in Russia. The piece is not intended to suggest that our various political systems are all one and the same as fascism, but to show how the camp has been a tool used far more widely than many governments would like to admit. To me this points to something fundamental about the way power is exercised, and why it's so important to challenge these abuses when we see our own governments committing them.
В начале XXI века такого просто не было. В Соединенных Штатах раскинулась широкая сеть тюрем, построенных специально для иммигрантов. Среди них есть и коммерческие. В западном Китае высокотехнологичные лагеря «политического перевоспитания» спроектированы, чтобы содержать под стражей сотни тысяч человек. В Сирии работает огромный тюремный комплекс: место пыток и массовых убийств гражданских лиц. На северо-востоке Индии строится тюрьма вместимостью 3000 человек: в заключении могут оказаться люди, прожившие в стране десятилетия, но не сумевшие доказать свое гражданство. Тысячи людей в Мьянме вынуждены жить в сельских лагерях: их заключают туда по этническому признаку (в первую очередь это касается народа рохинджа — прим. пер.). На небольших островах и в пустынях, на окраинах богатых регионов — на греческих Эгейских островах, в пустыне Негев в Израиле, в Тихом океане недалеко от Австралии, на южном побережье Средиземноморья — повсюду можно найти различные центры содержания потенциальных мигрантов.

Масштабы и цели заключения сильно разнятся, как и создавшие их политические режимы. Но нельзя не заметить и нечто общее. Большая часть лагерей была задумана как временная и «чрезвычайная» мера. Однако они переросли свой первоначальный замысел и теперь, похоже, стали неотъемлемой частью некоторых режимов. Большинство центров существует благодаря смешению правовой неопределенности — часто эти центры действуют за пределами стандартной тюремной системы — с физической изоляцией. Критики описывают большинство из них, если не все, как концентрационные лагеря.

При слове «концентрационный лагерь» мы обычно вспоминаем самые страшные случаи — нацистский Холокост, советскую систему ГУЛАГ, геноцид в Камбодже и Боснии. Но неприятная правда состоит в том, что концлагеря — нередкое явление в недавней истории. Государства используют лагеря, чтобы содержать «неблагонадежных» гражданских, ради контроля над мигрантами и принуждения их к труду. По оценке Андреа Питцер, авторки One long night — новейшей истории концлагерей, в каждый момент времени за последние сто лет на земле работал как минимум один концентрационный лагерь.

Термин «концентрационный лагерь» не имеет однозначного определения, но в своей основе такие лагеря представляют собой сочетание юридической и физической власти. Для современных государств это способ сегрегировать мирных жителей, поместив их на закрытую или изолированную территорию под контролем особых правил, отличных от основного законодательства страны. Многие лагеря были построены под военной юрисдикцией: например, британские лагеря во время Англо-бурской войны. Другие — такие как ГУЛАГ — были развернуты в мирное время для борьбы с «нежелательными элементами».
У жестокости и злоупотреблений власти долгая история. Этого нельзя сказать про концентрационные лагеря — их истории немногим более ста лет. Самые первые лагеря возникли как мера военного времени. Но некоторые из них продолжили свою работу и после войны. Концлагеря — продукт технологически развитых обществ с сложно устроенными юридическими и политическими системами. Они стали возможны благодаря ряду современных изобретений. Военные технологии, такие как автоматическое оружие или колючая проволока, резко упростили задачу по удержанию больших групп людей куда более простой задачей для небольшой группы охранников. Усовершенствованная бюрократия и техники наблюдения позволили государствам отслеживать, подсчитывать и классифицировать граждан в масштабах, которые невозможно было представить прежде. Как пишет Питцер, «вместе с атомной бомбой концлагеря находятся в ряду самых передовых инструментов насилия».

Это изобретение преследует политическое воображение либеральных демократий. Концентрационный лагерь — символ всего, против чего такие общества предположительно выступают: произвольное использование власти, пренебрежение правами человека, систематическое ограничение свобод, расчеловечивание, издевательства, пытки, убийства и геноцид. В наши дни термин «концентрационные лагеря» предназначен для мест с самыми вопиющим нарушением прав человека, как, например, военная тюрьма Сайднайя в Сирии (по оценкам Amnesty International режимом Асада там было убито около 13 тысяч человек). Однако некоторые политики, такие как Александрия Окасио-Кортез, называют концентрационными и лагеря, построенные Трампом на границе с Мексикой для удержания мигрантов.

Для кого-то такие сравнения умаляют ужас Холокоста. Для других это необходимое предупреждение, не в последнюю очередь потому, что лагерь легко может стать концентрационным. Питцер приводит пример лагерей беженцев: когда людям не разрешают выходить за территорию и постоянно отказывают в правах, более зловещие преступления не заставят себя долго ждать. По мере того, как автократы и правые популисты приходят во власть в разных частях мира, демократы высказывают опасения, что история может повториться.

В середине 1990-х социолог Зигмунт Бауман, рассматривая то, что он назвал «столетием лагерей», предупреждал, что у государств всегда будет силен соблазн использовать концентрационные лагеря, где, «определенные люди признаны лишними или находятся в условиях лишений». И сейчас недостатка в таких угрозах, конечно, не предвидится от экологических катастроф до разворачивающейся пандемии коронавируса. Вопрос в том, как не допустить умножения концлагерей в качеств вынужденной реакции сделать, чтобы концлагерь не стал неизбежной реакцией государства на кризис.
большая часть лагерей была задумана как временная и «чрезвычайная» мера. Однако они переросли свой первоначальный замысел и теперь, похоже, стали неотъемлемой частью некоторых режимов.
Существует соблазн думать, что концлагеря какая-то аномалия [в нормальной работе государства]. Но некоторые исследователи полагают, что они, напротив, представляют собой мрачное отражение работы современного государства. После окончания Второй мировой, когда знание о Холокосте стало общеизвестным, ведущие теоретики стремились объяснить произошедший геноцид и методы, которыми он проводился. В 1950 году мартиникский поэт и политик Эме Сезер утверждал, что Холокост «применил к европейцам те колониальные техники», которые до этого были предназначены исключительно для небелых.

Концентрационные лагеря действительно впервые появились в колониях. Они возникли на рубеже XIX-XX столетий: в 1896 году испанцы использовали их для подавления восстания на Кубе, в 1899 году американцы делали то же самое на Филиппинах, а в 1899-1902 годах Британская империя во время Англо-бурской войны в Южной Африке. Именно в колониях, а не в Европе концлагеря впервые стали средством систематического намеренного уничтожения людей: в германской Юго-Западной Африке (нынешней Намибии) между 1904 и 1907 годами (Германия только недавно официально признала геноцид племен гереро и нама).

Для Сезера появление лагерей в Европе — прямой результат попыток европейцев дегуманизировать эксплуатируемых жителей колоний. Отказ признать человеческое достоинство других здесь оборачивается собственным расчеловечиванием. «Колонизация, — писал он, — децивилизует колонизаторов, буквально делая их варварами, заставляет их деградировать, пробуждает глубоко спрятанные инстинкты, алчность, насилие, расовую ненависть и моральный релятивизм».

Немецко-еврейский политический теоретик Ханна Арендт также обратила внимание на концлагеря после войны. Как и Сезер, Арендт увидела связь между действиями европейских властей в их колониях и лагерями в Европе. Но Арендт также отметила, как некоторые из техник, так востребованных автократиями, были введены и опробованы в демократических государствах задолго до подъема фашизма. Так в вышедшей в 1951 году книге «Истоки тоталитаризма», Арендт указывает на то, что во время оккупации Франции нацистами, Гестапо, например, смогло использовать уже существующие французские специальные отряды полиции для поимки и заключения гражданских. Произошло же это потому, что сама Франция, как и другие государства Европы, была не в состоянии справиться с большим количеством беженцев после Первой мировой войны и ввела жесткие меры для борьбы с нежелательными мигрантами.

Арендт и сама испытала на себе опыт относительно новых форм заключения в 1940 году. После побега из Германии во Францию она была помещена в лагерь беженцев Гюрс, недалеко от Пиренеев. Лагерь был организован несколькими годами ранее для заключения испанских республиканцев, бежавших после поражения в Гражданской войне. В 1939 году он был реорганизован для удержания «враждебных чужаков»: практика, изобретенная британцами во время Первой Мировой и в дальнейшем скопированная многими другими странами. Скученность, болезни и нехватка еды были неотъемлемыми атрибутами жизни в этих лагерях. Зачастую евреи-беженцы жили вместе с членами нацистской партии. Отчасти именно воспоминание об этом опыте заставило Арендт рассматривать лагеря беженцев как продолжение ГУЛАГ и нацистских лагерей смерти: она видела их «чистилищем и адом» государственного насилия.
Пленные в Гуантанамо, январь 2002. Изображение: Wikimedia Commons
То что Британия, США, Франция, Испания и Германия среди прочих использовали концлагеря, привело некоторых мыслителей к вопросу о том, не являются ли концентрационные лагеря непременным атрибутом современного государства. Возможно самый провокативный ответ пришел от итальянского философа Джорджо Агамбена, значение идей которого возросло в последние два десятилетия. Согласно Агамбену, существование концлагеря открывает нечто фундаментальное о власти: кому она принадлежит и на каком основании. Его трудные для понимания работы охватывают множество сюжетов от греческого и римского права до библейских текстов и литературы Возрождения. Однако это не помешало Агамбену стать крайне влиятельным интеллектуалом для целого поколения исследователей и активистов, особенно тех, кто пытался осмыслить лагерь в Гуантанамо, построенный американцами после 11 сентября в рамках чрезвычайных мер, или лагеря заключения беженцев, разрастающиеся на границах Первого мира.

По мнению Агамбена, с древних времен суверенитет основан на абсолютной власти над человеческой жизнью. Суверен обладает властью не только убивать людей, но и лишать их прав через изгнание, низводя до состояния, которое Агамбен называет «голой жизнью». В прошлом суверенитет был сосредоточен в личности монарха. Видимо, современные государства усовершенствовали суверенитет посредством демократической системы сдержек и противовесов, ограничивающих произвольное применение власти. Однако, согласно Агамбену, стремление карать и расчеловечивать возвращается в виде концентрационного лагеря места, где люди находятся «вне закона», но несмотря на это оказываются в его власти более, чем где бы то ни было.

Для Агамбена это показывает основания власти современных государств. По его словам, концентрационный лагерь — это «номос», или фундаментальный принцип современных обществ, «скрытая матрица» политики нашей эпохи. Хотя государства, пожалуй, нечасто используют лагеря, они оставляют за собой право вводить чрезвычайное положение — «состояние исключения», по Агамбену, лишая нас прав и запирая в местах, где мы живем в своего рода изгнании. Агамбен полагает, что логика концлагеря пронизывает казалось бы свободные общества посредством техник слежения, бюрократии, государственного насилия и других форм принуждения.

Большие теории Сезера, Арендт и Агамбена крайне важны, но и несут в себе определенные риски. В поисках общих черт, объединяющих разные общества в различные моменты истории, они предупреждают, что все современные общества способны создать концентрационные лагеря. Неправильная трактовка понятия концлагеря может привести к упущению критически значимых нюансов, таких как различие между лагерями, используемыми для преднамеренного истребления, и лагерями, где люди умирали от голода и нужды. Например, отрицатели Холокоста или те, кто стремится преуменьшить расправы колонизаторов, часто стараются смазать это различие.
по мнению Агамбена, с древних времен суверенитет основан на абсолютной власти над человеческой жизнью. Суверен обладает властью не только убивать людей, но и лишать их прав через изгнание, низводя до состояния, которое Агамбен называет «голой жизнью».
Когда теория превращается в догму, она может ограничить нашу способность понимать настоящее. Поучительна история самого Агамбена: в конце февраля 2020 года он опубликовал небольшое эссе в левой итальянской газете Il Manifesto, где раскритиковал жесткие ограничения гражданских свобод, введенные правительством из-за распространения коронавируса. Ссылаясь на «изобретение эпидемии», Агамбен не только критиковал долгосрочные последствия ограничений. Он назвал их «безумными, иррациональными и совершенно необоснованными», утверждая, что вирус «не сильно отличается от обычного гриппа». Статья подверглась шквалу критики: так, французский философ Жан-Люк Нанси остроумно отметил, что если бы он последовал совету Агамбена не делать операцию на сердце 30 лет назад, то давно уже был бы мертв.

Едва ли Агамбен единственный, кто недооценил угрозу коронавируса в последние месяцы. Так как все больше правительств вводят чрезвычайное положение для борьбы с пандемией, порой используя драконовские меры слежки и строя изолированные карантинные лагеря, справедливо спросить, к чему это может привести и будут ли государства готовы отказаться от новоприобретенной власти, когда угроза для здоровья общества отступит. Однако это не должно затемнять того факта, что в некоторых случаях положение действительно критическое. В этих ситуациях самый важный вопрос состоит в том, могут ли общества отреагировать на них без того, чтобы допустить непоправимые нарушения прав человека.

Концентрационные лагеря — на редкость опасные места. От ужаса Аушвица до более рутинных лишений, перенесенных Арендт в Гюрсе, их масштаб и влияние могут различаться, однако практически всегда люди, оказавшиеся там, сталкиваются с бесчеловечным обращением. И если лагеря стали возможными благодаря политическим и технологическим новшествам конца XIX века, не становятся ли они куда более вероятными в XXI веке?

В 2014 году китайское правительство запустило антитеррористическую кампанию «Мощный удар». Она развернулась в провинции Синьцзян, на западной окраине Китая. Долгое время детали кампании были малоизвестны в англоговорящем мире. В 2017 году стали просачиваться первые свидетельства того, что за решетку были отправлены тысячи уйгуров — народности Синьцзяна, большинство из которых мусульмане. В следующем году исследователи, работавшие с официальными документами КНР и спутниковыми снимками, обнаружили недавно построенный комплекс лагерей, вместимость которых они оценили от нескольких сот тысяч до полутора миллиона человек. Бывшие заключенные рассказали журналистам, что их заставляли участвовать в «воспитательных» программах, есть свинину и пить алкоголь, также они сталкивались с принудительными абортами и стерилизацией.
Тюрьма в Гуантанамо, снимок Google Earth
Это всего лишь один пример того, как глобализация и новые технологии открыли новое измерение старой проблемы. Китай имеет долгую историю непрерывной работы лагерей: программа «политического перевоспитания», запущенная Мао в 1950-х, опиралась на одну из наиболее обширных сетей лагерей в мире. Однако современные репрессивные меры имеют и новые особенности. Во-первых, в лагерях Синьцзяна развернута ультрасовременная система тотального видеонаблюдения, созданная мировыми лидерами технологической индустрии. Разработанная государственным оборонным предприятием, компьютеризированная, она «применяет идеи военных киберсистем к общественной безопасности гражданского населения». Система отслеживает передвижение людей и анализирует их поведение, чтобы предупредить возможные преступления. Кроме того, гости Синьцзяна обязаны установить себе на смартфоны отслеживающее приложение. Используется оборудование для анализа ДНК, часть которого поставляют американские биотехнологические фирмы. Во-вторых, Китай использует ту же риторику для оправдании чрезвычайных мер, что и США и их союзники после 11 сентября. В 2014 году Компартия Китая запустила в Синьцзяне так называемую «народную войну с террором». Мы могли бы назвать китайские методы чрезмерными, однако стоит помнить, что Китай далеко не первая страна, ответившая на действия фундаменталистов политикой подозрения в отношении всех мусульман.

Что еще может подтолкнуть государства к открытию лагерей? Социолог Саския Сассен в своей книге Expulsions (2014) утверждает, что последний этап глобализации, организованный как экономика свободного рынка, запустил новую динамику, которая исключает из общественной и экономической жизни множество людей. Глобальный сдвиг к «приватизации, дерегуляции и открытым границам для немногих» жестоко ударил по бедным, уязвимым и ускорил разрушение окружающей среды.

В богатых странах, по словам Сассен, это ведет к выталкиванию низкооплачиваемых работников из существующих программ общественного здравоохранения и поддержки малоимущих в программы, построенные скорее на наказании (и адресности — прим. пер.), вроде британской Universal credit. Часть среднего класса нищает из-за мер жесткой экономии, и все больше людей оказываются брошены в тюрьмы. В самых бедных частях мира это означает массовую миграцию и «небо в клеточку» для тех, кто пытается перебраться куда-то еще.
и если лагеря стали возможными благодаря политическим и технологическим новшествам конца XIX века, не становятся ли они куда более вероятными в XXI веке?
Один из результатов такого глобального давления подъем политических движений, обещающих укрепить национальные, религиозные или этнические идентичности. Но идентичности двусмысленны: когда правительства пытаются использовать инструменты государственной власти, чтобы упрочить границу между «своими» и «чужими», немало людей оказывается зажатыми между двумя полюсами. Режим Нарендры Моди пытается переизобрести Индию как страну индусов в соответствии с позицией индуистских националистов, подрывая принципы секуляризма и плюрализма, которые господствовали со времен объявлении независимости. Результат новые лагеря в северо-восточном штате Ассам на границе с Бангладеш. Цель этих лагерей удерживать тысячи мусульман из приграничных районов, возможно, проживших в Индии десятилетия, однако не зарегистрированных как граждане таково наследие разделения страны.

Поиск виновных понятная реакция на несправедливость. Это легко сделать, когда преступления совершают одиозные лидеры или когда они происходят в других обществах. Однако специфика либеральных демократий в том, что там как будто бы нет виноватых. Кто, в частности, ответственен за произвольное заключение, пытки и рабский труд мигрантов и беженцев в Ливии? Первым приходит в голову простой ответ: организующие работу лагерей государственные служащие и ополчение (некоторые из них связаны с торговлей людьми). Тысячи заключенных, в основном из Черной Африки, регулярно сталкиваются с голодом, болезнями, пытками, изнасилованиями и принудительным трудом в этих лагерях.

Однако эти лагеря существуют только потому, что европейские государства последние двадцать лет пытаются использовать Ливию как щит от нежелательных мигрантов, желающих пересечь Средиземное море. Эта система была построена при поддержке европейцев как на уровне национальных государств, так и Евросоюза: сначала посредством соглашений с правительством Муаммара Каддафи, а затем, после того как он был свергнут поддержанным НАТО восстанием и страна была разрушена, через мешанину соглашений с государственными чиновниками и группами боевиков.

Недостатка информации о том, что происходит в ливийских лагерях, нет: европейские правительства часто изображают ужас от злодеяний, которые там творятся. Несмотря на это система продолжает работать как ни в чем не бывало. Ведь все государства в целом согласны с тем, что цель ограничить миграцию важнее необходимости упразднить систему лагерей в Ливии. Сокращение нежелательной миграции разумная и желаемая цель таков политический консенсус в большинстве стран Европы, включая Великобританию. Множество граждан поддерживает его.
Когда Зигмунт Бауман обратил свое внимание на лагеря в 1990-е годы, он показал, что в наше время насилие характеризуется дистанцией не только физической или географической дистанцией, обеспеченной новыми технологиями, но и созданной комплексными системами социальной и психологической дистанцией, в которой, кажется, виноваты все сразу и одновременно никто. Это, согласно Бауману, работает на трех уровнях. Во-первых, действия осуществляются «длинной цепочкой исполнителей», в которой люди одновременно выполняют приказы и отдают их другим. Во-вторых, у всех участников есть строго определенная целенаправленная работа, которую нужно выполнить. В-третьих, работающие внутри системы вряд ли вообще принимают страдающих в лагерях за людей. «Современность не делает людей более жестокими», пишет Бауман, «она всего лишь изобретает способ, с помощью которого жестокости могут быть сотворены людьми, которым жестокость не свойственна».

В 2018 году правительство Дональда Трампа ответило на рост числа незарегистрированных мигрантов, многие из которых пересекали границу США и Мексики в поисках убежища, спасаясь от насилия в Центральной Америке, тем, что начало значительно больше использовать лагеря длительного заключения. Вскоре последовали сообщения о скученности, отвратительных условиях и отказах предоставить убежище. Это сопровождалось мерами, выглядящими как показательная жестокость такими, как разделение маленьких детей и их родителей. В июне 2019 года на волне возмущения среди оппонентов лагерей конгрессвумен Окасио-Кортез записала видео в своем инстаграме: «США организует на нашей южной границе концентрационные лагеря, — говорила она, и это именно то, чем они являются… Я бы хотела обратиться к людям, обеспокоенным [судьбой] человечества, чтобы сказать: «никогда больше» что-то да значит».

Это было политическое выступление, рассчитанное на то, чтобы шокировать людей и побудить их задуматься о миграционной политике Трампа а в наступивших за выступлением споре некоторые комментаторы сказали, что упоминание Окасио-Кортес концлагерей и употребление ею фразы «Никогда больше» было неприемлемой аналогией с Холокостом. Как отметила историк Дебора Липштадт, «нечто может быть ужасным и при этом не быть похожим на Холокост».

Однако реакция республиканских оппонентов на выступление Окасио-Кортез по большей части состояла в том, чтобы приуменьшить масштабы злоупотреблений, возникших в результате политики Трампа, и представить происходящее как нечто нормальное и рутинное. Некоторые указывали, например, что Трамп только модифицировал систему, построенную его предшественниками: так, депортации незарегистрированных мигрантов достигли своего пика при Бараке Обаме. Такого рода двусмысленности сопровождают лагеря с самого их появления, и они всегда пытаются произвести одинаковое впечатление: то, что было сделано, нормально и легитимно, критика раздута, маргинальна и радикальна, а государства имеют право вести себя таким образом.
идентичности двусмысленны: когда правительства пытаются использовать инструменты государственной власти, чтобы упрочить границу между «своими» и «чужими», немало людей оказывается зажатыми между двумя полюсами
История британских концентрационных лагерей во время Англо-бурской войны показывает, как общество, считающее себя либеральным, может дать добро на военные преступления. В 1899 году, когда Британская империя вступила в войну с двумя мятежными республиками африканеров (потомков европейских колонистов. — прим. пер.) в Южной Африке, она создала сеть лагерей, которая быстро расширилась до вместимости в несколько сот тысяч человек. Изначально существование лагерей оправдывалось как мера «защиты» буров, присягнувших на верность короне. Позднее лагеря использовались для заключения «нежелательных» буров — тех, кто не дал эту клятву, а также темнокожих южноафриканцев, изгнанных британцами со своих земель, чтобы сделать их дозорными при войске. Из-за плохого обеспечения медикаментами, скудного пайка и перенаселенности, частых вспышек таких болезней, как тиф и корь, как минимум 28 тысяч белых и 20 тысяч темнокожих было убито этой системой всего за несколько лет.

Наиболее видные критики британских лагерей феминистские активистки Эмили Хобхауз и Миллисент Фосетт вынуждены были бороться с общественным мнением, изначально видевшем в лагерях военную необходимость. Обе они отчаянно пытались облегчить страдания [заключенных]. Однако, как недавно заметила писательница Врон Вэр, у них были принципиально разные мотивы. Фоссет, посетившая Южную Африку для подготовки доклада о лагерях с согласия правительства, считала, что ее забота об уязвимых гражданах совместима с более широкими целями лагерей. «Спасение детей» для нее было «такой же верной службой стране, как и та, что несли мужчины, отправляющиеся на службу в армии». Но для Хобхауз, которая первой из видных активисток посетила Южную Африку и изобличила лагерные условия, британские милитаристкие ценности и подкреплявший их национализм сами были фундаментальной проблемой. Она бросала вызов легитимности государственной власти как таковой.

Хобхауз, которую в свое время сексистски высмеивали как «безумную старую деву», сейчас во многом забыта, хотя можно с уверенностью сказать, что мы плохо помним и о британских концлагерях: в прошлом году политик Джейкоб Рис-Могг, член Консервативной партии (и лидер палаты общин. — прим. пер.) защищал британские концлагеря в эпизоде передачи канала ВВС Question Time, ошибочно утверждая, что уровень смертности в них был таким же, как и в Глазго в то время. Однако без радикальной критики Хобхауз было бы гораздо сложнее противостоять вреду, нанесенному британскими лагерями сто лет назад. И без нее было бы гораздо труднее понять, почему лагеря все еще появляются в современном мире.
Участники акции Never Again Action проходят по Лонгфеллоу-Бриджу между Бостоном и Кембриджем (штат Массачусетс) в направлении Кембриджского офиса на Амазонке после митинга у Мемориала Холокоста в Новой Англии 5 сентября 2019. Изображение: Барри Чин / The Boston Globe. Getty Images JTA
Задачей исторических сравнений не может быть поиск идентичных ситуаций (в истории такого не бывает), но предупреждение нас о потенциальных угрозах там, где государство осуществляет свою власть. Так, не у всех прошлогодние комментарии Окасио-Кортез вызвали негодование. Хотя она встретила критику со стороны некоторых еврейских организаций, включая упреки со стороны израильского национального мемориала жертв Холокоста Яд Вашем в Иерусалиме, спор также придал энергию американскому протестному движению против иммиграционной политики Трампа, возглавляемому левыми еврейскими активистами. Движение, называющее себя Never Again Action, открыто опирается на коллективную память о преследовании [евреев в Холокост].

В своей последней книги «Канувшие и спасенные» переживший Аушвиц писатель Примо Леви размышлял над условиями, сделавшими нацистские лагеря возможными, и раздумывал над тем, какие уроки, если таковые имеются, можно применить к меняющемуся миру. Выпустившее ужас нацизма уникальное сочетание факторов вряд ли сможет повториться, думал он, но в наше время это не должно вести к недооценке опасности насилия или пытающихся им воспользоваться политиков. Он писал: «в любую минуту может появиться новый шарлатан (кандидатов на эту роль всегда хватает), способный организовать (жестокость — прим. пер.), легализовать, объявить необходимой и востребованной и заразить ею весь земной шар».

Если государство, каким мы знаем его, никуда не девается, то что могут сделать люди, когда правительства начинают строить лагеря? История концлагерей была также историей сопротивления им, как изнутри, так и снаружи. Мы знаем истории сопротивления против подобного обращения даже в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях. Восстания в нацистских лагерях смерти Собибор и Треблинка известны больше всех. Советская система ГУЛАГ столкнулась с забастовками и бунтами. Однако, одних их может быть недостаточно. Ведь лагеря работают на усиление жесткого различия между людьми по разную сторону колючей проволоки. Те, кто внутри, удерживаются в невидимости и молчании, а тем, кто снаружи, рекомендуется не замечать или соглашаться с тем, что происходит внутри. Успешное сопротивление ставит своей целью разрушить это разделение: правители знают это и даже те, кто практикует сравнительно мягкие формы массового заключения, прилагают значительные усилия к тому, чтобы утаить сведения об условиях содержания и сдержать чрезмерное любопытство своих граждан.
лагеря работают на усиление жесткого различия между людьми по разную сторону колючей проволоки
Однажды вечером в феврале этого года я смотрел видеолекцию курдского писателя Бехруза Бучани перед аудиторией Биркбека, Университет Лондона. Бучани, сейчас живущий в Новой Зеландии, провел четыре года на острове Манус в Папуа Новой Гвинее в австралийском «прибрежном центре обработки заявок» для просителей убежища. Австралия впервые стала практиковать долгосрочное содержание под стражей нежелательных мигрантов, ныне все более распространенное в других странах мира. Бучани и его товарищей-заключенных не просто удерживали во время «процесса обработки заявки»: их намеренно содержали в суровых условиях, чтобы запугать будущих переселенцев. Австралийское правительство запретило журналистам подробно рассказывать об этих условиях (заставляя приуменьшать масштабы. — прим. пер.), включая избиения и издевательства над заключенными, и приняло закон, запрещающий врачам и социальным работникам сообщать о том, что они видели там, под страхом двух лет тюремного заключения.

Бучани смог однако переправить текстовые сообщения своему переводчику в WhatsApp, которые стали статьями для The Guardian и других изданий, а также мемуары No Friend But the Mountains. Он объяснил нам, как увидел свое заключение частью австралийской и британской долгой истории обращения с небелыми людьми как с отбросами. «Это хуже, чем тюрьма», сказал он про лагерь Манус. «Это место, где они отбирают у тебя твою личность и свободу и пытаются сломить тебя». Заключенным давали номера, которые их охранники использовали вместо имен. Его номер был MEG45.

Лагерь на острове Манус был в конце концов закрыт правительством Австралии после широкой общественной критики, однако политика предоставления убежища в целом осталась прежней. Бучани писал не только чтобы рассказать о лагерных условиях и связаться с активистами, выступающими против лагерей, но и для того, чтобы бросить вызов самой основе того, как оправдывают подобное обращение с людьми. «Я никогда не употреблял язык и слова, которые использовало [австралийское] правительство», рассказал он. «Я говорил: «систематические пытки», я говорил: «политический заключенный»». По его словам, в заключении ему давало надежду то, что животные могут бродить туда-сюда, где человеческая свобода ограничена напоминание о том, что тюрьму, где он находился, построили люди, а значит люди же могут и разрушить ее. «Природа», сказал он, «всегда будет стремиться победить тюрьму».
послесловие переводчиков
Тюремная система России еще ждет своих исследователей. Героическая борьба российских правозащитников и журналистов с злоупотреблениями властью, к сожалению, редко сопровождается глубоким теоретическим осмыслением. Распространено мнение, что российская тюрьма уникальна и прямо преемственна сталинскому ГУЛАГу. На наш взгляд, это скорее мешает, чем помогает охватить явление лагеря или колонии во всей его сложности. Бесчеловечные практики российских тюрем и лагерей временного содержания мигрантов перекликаются не только с китайским, но и американским и даже европейским опытом исключения «нежелательных» и «неблагонадежных» людей будь то граждане или неграждане.

О том, что происходит за решеткой, мы узнаем из редких и бессистемных сообщений известных политзаключенных: Ильдара Дадина, Али Феруза. Множество историй рядовых заключенных оказываются вне фокуса внимания или вообще не задокументированы. О повседневности колоний мы задумываемся только после ужасающих событий, таких, как жестоко подавленный бунт в колонии строгого режима ИК-15 под Ангарском.

Еще реже мы вспоминаем о заключении мигрантов. В России, которую называют страной, победившей фашизм, до сих пор не изжиты ни расизм, ни практики заключения «нелегальных мигрантов». Рабочие из бывших советских республик попадают в специальную тюрьму в подмосковном Сахарово, если у них не получилось «легализоваться» на территории бывшей метрополии. Власти, и некоторые оппозиционеры готовы потакать мигрантофобным настроениям ради симпатий «коренных москвичей». И если неудачливые политики вроде Юнемана только призывают заключить потерявших работу мигрантов буквально в трудовой лагерь, то власти могут это осуществить.

В День Победы главный антифашистский праздник который год сталкиваются два лозунга: «никогда больше» и «можем повторить». Никогда больше это и про те незаметные лагеря, которые до сих пор остаются частью современного государства.

9 мая 2020 года
стань нашим патроном


moloko plus — независимый и некоммерческий проект, который пишет о насилии. мы издаем печатные альманахи, прозу и поэзию, ведем сайт, осваиваем новые форматы в соцсетях и организуем мероприятия.

мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. любая помощь, особенно регулярная, помогает нам работать лучше, концентрироваться на текущих задачах и не ходить в душные офисы, продавая свое время корпорациям за бесценок.

оформить регулярные пожертвования можно на нашей страничке на сервисе Patreon, а также по реквизитам.