«попав в сизо, я оказался в мини-копии россии»

интервью с бывшим фигурантом «московского дела» владом барабановым, часть вторая
Бывший фигурант «московского дела» Влад Барабанов стоит в одиночном пикете в поддержку фигурантов «дела "Сети"»
moloko plus публикует продолжение интервью с бывшим фигурантом «Дела 212» Владиславом Барабановым. После акции 27 июля его арестовали на семь суток и сразу на выходе из спецприемника отвезли в Следственное управление – уже как фигуранта уголовного дела о массовых беспорядках. В этой части он подробно рассказывает о своем заключении: бесконечная череда отделений и изоляторов, беседы с правоохранителями, съемки сериала с Серебряковым и попытки добиться лучших условий содержания.
Первая часть интервью.
текст: Алексей Полихович
фото: Дарья Трофимова
о задержании 27-го июля
Алексей Полихович: — Расскажи про задержание 27 июля — как это происходило?

Влад Барабанов: — ОМОН задержал меня на Трубной площади. Задержание происходило жестко: мне нанесли удары руками ниже ребер, отпинали ноги, воткнули меня лицом в автозак. Сотрудники ОМОН рассмотрели барсетку, которая с собой была, пытались найти в ней что-то типа оружия, перцового баллончика или ножа. У меня там был телефон: омоновец взял его в руки, стал вертеть. Я спросил, на основании чего они отнимают личные вещи, потребовал вернуть – он положил его обратно в барсетку.

Ну и далее меня завели в автозак. Я сразу же позвонил в «ОВД-Инфо», сообщил, где я, что со мной, в каком я автозаке. Потом пустил мобильник по людям, которые не знали, что такое «ОВД-Инфо». Сначала [возле отделения] нас держали в автозаке минут 30-40. Затем повели в отдел, где у нас отняли паспорта. Очень долго оформляли протоколы. Причем ознакомиться с ними давали только по одному. Их не могли раздать всем сразу — они были под копирку. Водили нас из одного кабинета в другой. Пытались провести процедуру дактилоскопии. Очень многие на нее согласились — они не знали, что могут отказаться.

Я отказался. Меня отвели в кабинет к какому-то начальнику, который пытался в неформальной обстановке пообщаться. Я не знаю, на кого может подействовать то, что он говорил: «Ну вот смотри, ты сейчас в паспорте такой, а потом, может, отрастишь бороду и будешь выглядеть по-другому, а мы должны зафиксировать, как ты выглядишь сейчас», – я снова отказался.

Потом меня отвели обратно в общий кабинет. Мы там сидели все вместе, больше 20 человек – все ожидали протоколы. Сотрудники унесли паспорта в отдельный кабинет, начали составлять бумаги, с которыми отводили ознакомиться по одному. Это происходило до утра. Тех, кто ознакомился, выводили на улицу. Когда это закончилось, в районе 4-5 утра, нас разделили на три группы. Одну оставили в Марьино, другую повезли в Жулебино, третью, как раз нашу, повезли в Некрасовский отдел полиции. В нашей группе было около 6-7 человек. Мы провели там ночь.

На следующий день в отделе проходили съемки сериала, и нас вывели из камеры, в которой мы ночевали. У них есть обезьянник при входе в отдел. Там нет ни туалета, ничего. В камере была возвышенность деревянная и некое подобие матрацев, и там можно было расположиться и заснуть. В обезьяннике так не получится, там просто лавки.

Пока проходили съемки, нас отвели в обезьянник, оттуда мы наблюдали за съемочным процессом. Там был актер Серебряков, и он на нас смотрел довольно печальным взглядом. Думаю, он понимал, кто мы и почему сюда заехали. Мы потом пробили — это был сериал для канала «Россия-1». Они снимали «Доктор Рихтер», адаптацию «Доктора Хауса». Интересно было бы найти эту серию.

После Некрасовки нас отвезли в суд — это было уже 29-е число, получается. Это был Люблинский суд. Мне дали 7 суток. Из суда уже отвезли в спецприемник «Бирюлево Западное».

Я сразу заявил, что не курю, и меня действительно сначала определили в камеру для некурящих. Там я встретился с хорошим парнем — Александром Соловьевым (незарегистрированный кандидат в депутаты Мосгордумы — прим.авт.). Я не знал до этого, кто это.

Мы дискутировали о происходящем в стране, о наших взглядах, идеях. Я в очередной раз убедился, что у нас много точек соприкосновения. Мы с ним хорошо сдружились.

Позже к нам подсадили двоих: оба сидели на строгом или особом режиме, один отсидел больше 20 лет. Интересные люди: постоянно травили шутки, рассказывали истории. Единственная проблема – они довольно много и часто курили. Мы с Саней некурящие, и нам было тяжело. Мы на это жаловались, но никто не реагировал.

На шестые сутки приехал представитель ОНК (Общественная наблюдательная комиссия – прим.ред), и сотрудники спецприемника начали сильно суетиться. К его приезду наших курящих соседей перевели в другую камеру. В остальном в спецприемнике было такое почтительное отношение, обращались ко мне «господин Барабанов»: «Господин Барабанов, пройдемте на прогулку».

За время, проведенное в спецприемнике, меня успела посетить представительница Следственного комитета, она пыталась провести допрос со мной в качестве свидетеля по делу о массовых беспорядках. От показаний я отказался, говорил о том, что мне нужен адвокат.

У нее был список вопросов, которые она не успела озвучить. Но я пробежался мельком. Там были вопросы такого характера: что мне может быть известно о массовых беспорядках в Москве, кто их организовывал, кто принимал участие, почему я приехал на эту акцию.

У меня было два мобильных телефона. Один смартфон и один кнопочный. Меня спросили, с какого я буду звонить — я сказал, что с кнопочного. Смартфон забрали, а кнопочный убрали в коробку, которую давали после прогулки. Каждый раз после прогулки было 15 минут на звонок. В один из дней я включаю мобилу и вижу, что все настройки сбиты. Это как минимум означает, что у меня вынимали из телефона аккумулятор. Уже подозрения возникли. Я все настройки вбиваю обратно, включаю телефон и смотрю: там еще и симка не отображается. Разбираю телефон — а она вверх ногами вставлена. Сижу и думаю: не могли вы беспалевнее это сделать? Трудно было вставить сим-карту нормально, чтобы я этого не заметил? Хрен с ним, что сбились настройки — но сим-карту вставить вверх ногами. Это надо, конечно, быть сверхразумом. И потом, когда я созванивался с другими людьми, оказалось, что на этот номер был зарегистрирован аккаунт в Телеграме. То есть через этот номер они зашли в «телегу».

Не было такой мысли в спецприемнике, что ты сейчас выйдешь, но на этом все не закончится?

— Я предполагал, что такое возможно. Тем более, я слышал, что кого-то у спецприемника поджидали и увозили. Мне об этом сообщали, когда я разговаривал по телефону. Учитывая все обстоятельства, учитывая, что меня посетил следователь, я начинал задумываться о том, каким образом мне побыстрее завязать шнурки при выходе из спецприемника и дать драпу, если меня кто-то будет поджидать. Я хотел побыть на воле хотя бы немного — пусть поработают хоть чуть-чуть.
Бывший фигурант «дела 212» Влад Барабанов на народном сходе
о задержании по уголовке
Расскажи про день освобождения и новое задержание.

— Срок (7 суток) подошел к концу. Когда я выходил из спецприемника, я попросил дать мне завязать шнурки до того, как проходить в дежурную часть. Мне говорят: «Иди завязывай там». Прикол в том, что это было такое смежное предприятие — там и отдел полиции, и спецприемник. Я не думал, что меня будут поджидать в самом отделе, думал, что на улице где-то остановят.

Как это было? Ты выходишь за дверь...

— Да, я открываю дверь и вижу троих сотрудников: двое в форме, конвойные, и один в штатском. Они спросили, кто я. Я попросил удостоверения показать. Тот, который в штатском, мне его не показал. Я ему говорю, что не буду ничего говорить. Почему я должен показывать документы, не зная, с кем общаюсь? Он попросил показать документы конвойного. У меня паспорт был в руках, я его только забрал. И сотрудник в штатском, это был эшник (сотрудник Центра по противодействию экстремизму – прим.ред.), отнял его у меня.

Я спрашивал, куда меня везут — они долго не отвечали. Посадили меня в машину, которая стояла на территории спецприемника. Сказали про Следственное управление. Я говорю: «Дайте мне созвониться с адвокатом». Эшник категорически отвечает: «Не суй руки в пакет». Там у меня был телефон, и эшник не давал мне возможности вообще каким-либо образом прикоснуться к нему.

Мы начали выезжать с территории. Там ожидали мои товарищи и близкие, которые хотели меня встретить при выходе из спецприемника. Они перекрыли дорогу машине — поняли, что я внутри. Они меня не видели: окна были затонированы. Сотрудники пытались выехать, мои близкие – предотвратить похищение. Эшник начал все снимать на камеру. Я закричал: «Дай мне выйти, я хочу пообщаться с людьми». Я очень переживал из-за того, что сотрудники могут к ним применить насилие, потому что они преградили путь патрульной машине. Врубили сигналку.

Эшник периодически выходил сам, но мне выйти не давал. Маша (подруга Владислава — прим.авт.) легла под машину. В итоге мусора, которые были снаружи, всех растолкали, объявили план «Крепость», расчистили дорогу, и меня с мигалками повезли в Следственное управление.

Я начал предполагать, что будет уголовка по массовым беспорядкам. Ко мне как раз приходил следователь по этому делу.

Пыток ждал?

— Да. Потому что оказывали сильное психологическое давление. Когда меня привезли в Следственное управление, конвойные, например, по телефону начали говорить: «Где у нас маски, где у нас противогазы?» Я начал предполагать, что что-то хреновое намечается, раз они обсуждают противогазы. Все мы прекрасно знаем, как их используют в отделах полиции.

В общем, меня повезли в ближайший отдел полиции, повели на дактилоскопирование, пытались снять отпечатки пальцев. Я до последнего отказывался, говорил о том, что не буду ничего делать в отсутствие адвоката. Эшник начал звонить следаку, поставил громкую связь, чтобы тот со мной пообщался. Следак говорит: «Ты че там, накурился? Ты не в Америке». Я опять отказался, и они сказали, что я тогда вообще не увижусь с адвокатом, и мы будем сидеть в этом помещении, пока не снимем отпечатки. В итоге мне пришлось пройти эту процедуру.

Из отдела полиции меня опять отвезли в Следственное управление. Там мы очень долго ждали, реально долго. Я в следственный кабинет попал только в районе 23:30, получается. А задержали меня в спецприемнике в 20:50.

Я зашел в кабинет и услышал, как следак с эшником начали смеяться. Следак говорит: «Сейчас был человек, его адвокат столько наговорил, что ему вообще 15 лет дали». Я понял, что они прощупывают, что может подействовать на меня, а что нет. Меня посадили на стул напротив следователя.

Сначала был протокол допроса свидетеля. Потом протокол допроса подозреваемого и протокол допроса обвиняемого. Я все так же отказывался от любых показаний, говорил, что мне нужен адвокат, и следователь со своего телефона начал ему звонить. На тот момент у меня уже был контакт с адвокатом, но до него дозвониться не получилось, так как была ночь. Вообще, они не имеют права ночью проводить следственные действия. Так как до адвоката не получилось дозвониться, они начали составлять заявку на сайте московской адвокатской палаты. Вроде такой адвокат считается как по назначению. Следователь сказал, что это не так. Заявка долго обрабатывалась, мы очень много времени провели в этом кабинете. Я просто сидел на стуле: с половины двенадцатого до семи утра я просидел напротив следака. У меня получалось как-то отрубаться, потом просыпался. Следак так же: уходил пить кофе, потом возвращался.

Мне даже на диван не дали сесть. Когда я попросил разрешения пересесть, следак сказал: «Нифига, будешь сидеть на стуле». Потом приехал адвокат, он оказался нормальным мужиком. Я сказал, что у меня есть свой адвокат, мне вы не нужны. Он мне ответил, что это формальная процедура, что он все понимает, но должен отреагировать на заявку. Спросил, применялось ли в отношении меня какое-то физическое воздействие. Я сказал, что нет. Адвокат дал телефон, чтобы я мог позвонить матери. Я сообщил, где я нахожусь, в каком я состоянии, все ли в порядке — все рассказал.

После всех этих процедур я ожидал конвоя. На меня уже надели наручники. Только в 9:10 меня повезли в ИВС СВАО. Там я провел ночь, далее у меня был назначен суд. На суде избрали меру пресечения — до 27 сентября. После суда меня отвезли обратно в ИВС. Там было очень много политических по 212-й, как оказалось. Получалось на прогулках перекрикиваться. Сменил пять камер — меня постоянно тасовали. С разным контингентом сидел: поножовщина, оружие, разбой, хулиганство. Как-то раз привели человека в камеру нового. Спрашиваю, какая статья. Он отвечает: «212-я». Я очень удивился.

Это оказался Сергей Фомин. Он меня чуть вывел из информационного вакуума. Рассказал, что происходит, в чем его обвиняют, как его очерняют в СМИ. Рассказал, что 10 августа планируется митинг какой-то крупный, музыканты будут выступать. Я помню, прям порадовался. 10 августа мы очень волновались, что из-за сильного дождя придет совсем немного народу. Мы сидели, смотрели на дождь и говорили: «Когда же ты кончишься!»

Дождь закончился за час до митинга, и мы этому были очень рады. Потом все гадали, сколько народу пришло, как прошло мероприятие. Об этом я узнал уже 15 августа, когда встретился с адвокатом в СИЗО «Медведь».

Еще в ИВС ко мне приходил сотрудник уголовного розыска, представившийся Сергеем Климовым. Он пытался провести со мной неформальную беседу. Меня отвели в кабинет, где они проводят такие действия. Говорит: «Это не допрос, я просто хочу с вами пообщаться. Я имею непосредственные связи во ФСИН. Скорее всего, вас этапируют в «Матросскую тишину» или в «Медведково». Я могу повлиять на ваши условия содержания там. Есть камеры, в которых содержится небольшое количество народа, с хорошими условиями. И есть камеры, где под 40 человек непонятной наружности находятся». Он с этой фразы начал разговор.

Естественно, я на это не повелся, я отказывался от неформальной беседы, либо повторял фразу о том, что дело политически мотивировано и полностью сфабриковано, либо просто молчал в ответ на его вопросы. Вопросы он задавал довольно интересные. Мне показалось, что он искренне верит в какую-то четкую организованность митинга 27-го, в том плане, что есть какая-то структурированная организация. В ней есть звенья разного уровня, которые выполняют определенные задачи. Каждое звено является своего рода координатором, и у него есть свои полномочия. Они считали, что у каждого координатора был свой определенный маршрут, по которому он вел толпу.

Спрашивал про финансирование: «Сколько вам платят, кто организатор?». Кстати, вопрос о плате за акции был самым популярным у всех сотрудников вне зависимости от званий – от конвойных до сотрудников СИЗО. Когда я говорил им, что за эти мероприятия ничего не платят, о том, что их представления вообще крайне ошибочны, что они заблуждаются в таких предположениях, они эту информацию вообще оказывались не способны впитать и встроить в свою систему ценностей. Они не понимают, как человек может выйти на протестную акцию и высказать свое мнение, не получив за это что-то. Они мыслят в своих рамках, в своих границах. Они же получают за свою работу деньги, и они считают, что и у нас — работа. У них там логично все происходит: они бьют людей на улицах дубинками, загребают в автозаки, давят на них и получают за это деньги. Им вообще непонятно, как что-то может происходить на энтузиазме.

Кажется, [сотрудник угрозыска] сильно нервничал во время нашего разговора. Думаю, они вообще офигели от того, что происходило 27 июля.
Влад Барабанов на пикете возле здания ФСБ на Лубянке
о сизо
Что было потом?

— После ИВС меня перевели в СИЗО «Медведково», СИЗО-4. На карантине я провел трое суток, и после меня определили в камеру.

Первое впечатление — о наплевательском отношении к заключенным. Первое, что слышишь, заходя в помещение, где проходит процесс регистрации, — это дикий стук в двери. Постоянно кто-то стучит. Это арестанты стучат в сборных отделениях, чтобы их отвели в камеры: они сидят там подолгу, в ужасных антисанитарных условиях, и они стучат, пока их не определят в камеры. За весь срок я находился в сборных отделениях шесть раз. Самое длительное было как раз в первый день, когда у меня был суд в 7 утра. С утра меня отвели на сборку, потом вывели на видеоконференцию с судом, а потом обратно на сборку. Таким образом там система работает.

Сборки ужасные. Туалеты не смываются, вытяжки нет, окна не открываются, жутко накурено все время. Некурящему человеку крайне тяжело там находиться, вообще невозможно. У меня очень сильно болела голова, это был кошмар: туман никотинового дыма, сквозь который было не видно, кто сидит на другой стороне помещения, на другой лавочке. Летают насекомые. В этих условиях проводить столько времени нереально, это бесчеловечно.

Получается, я провел в этом помещении с пяти утра до семи вечера с перерывом на судебное заседание. В СИЗО ссылаются на то, что им не хватает сотрудников. Утром они выводят из камер всех, у кого в этот день, например, апелляция, встреча с родственниками, следственные действия, просто чтобы не бегать из камеры в камеру. Арестантам до сих пор приходится сталкиваться с этой проблемой в «Медведково». Это ужасно. Нужно что-то предпринимать, нужно предавать такие моменты огласке. Меня посещали представители ОНК, СПЧ (Совет по правам человека – прим.ред.) — я обо всем заявлял. Говорил о веганском рационе, о том, что не могу питаться местной едой. Поначалу жил только передачками, спасибо людям, которые их делали.

У них было несколько котлов с едой и один половник. Они его суют сначала в мясо, потом этот же половник идет в макароны, например. Все перемешивается, и уже разницы нет большой, разные емкости или нет, я не могу это есть. Я писал об этом заявление на имя начальника. За это время написал около 8-9 заявлений. В том числе о том, что мне не ответили на мои предыдущие заявления. Начальник их игнорировал в основном — они не рассматривались. Поэтому приходилось заявлять в ОНК и СПЧ. Благодаря этому получилось добиться хотя бы того, что на каждый котел с едой появились отдельные половники. Таким образом я смог питаться хотя бы макаронами, перловкой, гречкой – всем, что накладывали чистыми половниками.

В камере с кем сидел? Как там было?

— В камере было неплохо. Сокамерники все порядочные. Оперативник, отвечавший за корпус, был сильно обеспокоен тем, что я описывал в заявлениях, и после них беседовал со мной в кабинете. Он постоянно пытался узнать о моих проблемах: как я себя чувствую, не возникают ли конфликты с сокамерниками, с сотрудниками СИЗО. Записывал на бумаге все моменты, которые я перечислял. Например, то, что мне не передают витамины, что мне не отвечает на заявления начальник.

В «Медведково» еще проблема с письмами. Непонятно, по какому принципу их доставляют. Письма, отправленные 15 августа, мне могли прийти 16-го или уже после 20-го. Какие-то письма вообще не проходили цензуру.

Порядочные сокамерники – это в тюремном или общечеловеческом смысле?

— И в общечеловеческом, и в тюремном. Меня определили в нормальную камеру в связи с тем, что к нам (фигурантам московского дела – прим.ред.) было много внимания. У одного сокамерника была 228-я, у другого — 318-я, у четвертого, по-моему, скупка краденого. Шутили насчет того, что я пишу заявления, что я политический: начинаю добиваться чего-то и в этих условиях, за свои права борюсь. Первый вопрос про дело был такой: «А это вы, что ли, из телевизора которые?» Относились с пониманием и даже некоторым сочувствием, может быть.
об освобождении
Как тебя освобождали?

— В тот день мне доставили еще одну пачку писем, я начал их читать. Около половины шестого вечера постучали в дверь, сказали: «Барабанов, в следственный кабинет». Это значит, что либо адвокат пришел, либо следователь. Я был сильно удивлен, что так поздно — ко мне ни разу так поздно не приходил адвокат. В общем, собрался, а там меня ждали двое сотрудников СК. С одним из них мы прошли непосредственно в кабинет — мне предъявили бумагу о том, что в отношении меня прекращается уголовное преследование. Следователь сразу уточнил, что это не допрос, объяснил: «Вот постановление, ознакомьтесь».

Какие ощущения были?

— Конечно я был очень рад. Там было написано, что следствие не нашло в моих действиях состава преступления по 212-й, только, возможно, по административной 20.1 КоАП. В перспективе мне, возможно, еще придется отсидеть сколько-то суток в спецприемнике.

Я спросил, когда именно меня освободят, но следователь не знал. Сотрудники СИЗО сказали, что скорее всего сегодня. Сокамерники офигели, очень удивились.

Не было мысли, что это провокация?

— Нет. Потому что документ был официально оформлен. Плюс я слышал, как между собой кто-то общался в коридоре и как Конона (Даниил Конон – фигурант «московского дела», которого освободили вместе с Барабановым – прим.ред.) вели в другой кабинет.

Что сказал сотрудник ФСИН, когда выводил? «Барабанов, на выход»?

— Посмотрел на меня, прочитал бумагу какую-то. Все, говорит, сегодня освобождаешься. Говорю: «Да, я знаю». Поскорее хотелось выйти — как можно назвать это ощущение? Я собрал побыстрее вещи, стоял с ними и ждал, когда откроют камеру и выведут меня наконец-то на улицу, на волю.

Ты выходишь из СИЗО, и там никого нет. Что ты подумал в этот момент?

— Видимо, они специально хотели нас [с Даниилом Кононом] вывести через какой-то черный ход, чтобы мы избежали общения с журналистами. Когда нас вывели, на улице находился один человек. Он там оказался случайно, но, видимо, был из группы поддержки и сказал, что у входа находятся журналисты.
о свободе и о том, что делать дальше
Считаешь ли ты себя свободным сейчас?

— Да нет, конечно. Вообще, в условиях России трудно считать себя свободным. Если рассматривать то, что я сейчас нахожусь во внешнем мире, вне застенок, то да. Но я считаю, что попав в СИЗО, я оказался в мини-копии России — никакой свободы, куча поломанных судеб, куча охранителей режима, которые плевали на права людей. Все мы понимаем уровень гражданских свобод в российских реалиях, и ощущать себя здесь свободным — это больше про внутренний стержень.

Что будешь делать дальше?

— Буду продолжать. Я не собираюсь останавливаться. Я не ведусь, не поведусь и призываю всех не вестись на такие акты устрашения. Просто нужно ничего не бояться. Сейчас надо в первую очередь бороться за свободу всех тех людей, кто столкнулся с репрессивной машиной: за тех, кто проходит по статье 212, по «московскому делу», за других политзаключенных, которых в нашей стране полно. Необходимо продолжать активную борьбу. Я призываю всех к этой борьбе. Нам нужно что-то делать. Каждый способен внести свой вклад. Каждый человек важен.

Ты сейчас ходишь на суды, на пикеты?

— Да, я посещаю все суды по остальным фигурантам нашего дела. Также был на суде у Азата Мифтахова. Я, правда, не успел попасть на само заседание. Сходил на суд к Саше Соловьеву, с которым познакомились в спецприемнике. Посещаю пикеты, акции.

Думаешь, это работает? Поможет в принципе все это — хождения на суды?

— Они бы работали, если бы в них принимало участие большее количество людей. Я на это смотрю не с точки зрения «работает-не работает». Это на самом деле важно. Действительно очень важно. Я сам с этим столкнулся: важно видеть людей, важно видеть эту поддержку, солидарность других людей. Если ты этого не наблюдаешь, у тебя просто опускаются руки, и ты понимаешь, что оказался с этой системой один на один. Необходима солидарность, в первую очередь, для заключенных.

Обидно, что в этих событиях не участвуют анархисты. Анархистов нет на улицах. Если бы они там были, у нас протесты могли бы происходить намного эффективнее и, возможно, могли бы даже повернуться в другую сторону. Это печально. Сотрудники силовых структур создали все условия для того, чтобы толпа людей, которая хотела собраться у мэрии, по итогам разделилась на несколько частей, и вот уже в этих группах проявляли себя какие-то более инициативные люди. То есть эти люди не координировали массовые беспорядки, но они были действительно инициативными, они могли организовать толпу, могли посредством разговоров с людьми понять, в каком направлении им лучше двигаться, непосредственно на месте.

Взять Фомина. Этот человек в политике месяц. По его рассказам, после событий с Голуновым у него что-то щелкнуло в голове, и он решил действовать. Он проявил себя очень инициативным. И это не секрет ни для кого, судя по СМИ. Понятно, что он не был никаким участником массовых беспорядков, тем более их не организовывал. И это человек, который месяц в политике!

Да что там говорить: вот стоишь, впереди сцепка людей, напротив сцепки ОМОН. Просто стоят две толпы, смотрят друг на друга и ожидают каких-то действий. И в этой сцепке стоят молодые парни, кого в среде, любящей все критиковать, принято называть хипстерами или еще как. Сережки в ушах, прилизанные прически. Когда ты видишь, что они не боятся стоять в первом ряду, и понимаешь, что возможно сейчас — а так, в общем-то, и было — на них побегут, начнут их месить, задерживать... А они стоят. Они этого не боятся, просто смотрят на линию оппонентов в полной экипировке и не боятся. Они говорят: «Вы понимаете, что нам сейчас пиздец?» И эти разговоры в такой полушуточной манере происходят, они не боятся с этим пиздецом столкнуться. Когда я смотрю на этих людей, у меня возникает какое-то воодушевление и опять эти мысли о том, что, блядь, где вы, анархисты, сука. Вот кто стоит в первых рядах, где вы все? Меня прямо злит эта ситуация. Они в это время стикеры клеят.

Сейчас другие люди ведут протесты. Это, опять же, проблема того, что некоторые анархисты боятся выходить в публичное поле, открыто заявлять о своих идеях, выступать на мероприятиях, принимать в них участие. Это большая, огромная проблема, которую необходимо в анархистском движении исправлять. Необходимо переосмысливать методы борьбы, тогда мы сможем внести какие-то действительно позитивные изменения и в протестном движении, и в стране вообще.
Влад Барабанов стоит в одиночном пикете возле здания ФСБ
Акции в поддержку Влада Барабанова (материалы взяты из группы в поддержку Барабанова «ВКонтакте»)