«они точно так же будут улыбаться, когда будут вас расстреливать»
Либертарианец Михаил Светов рассказал в интервью moloko plus о своих сокамерниках, регламенте спецприемника и о том, как ему удалось записать речь, которую так и не смогли поставить во время митинга на проспекте Сахарова
Михаил Светов провел в спецприемнике 30 суток ареста. Суд признал его виновным в повторном нарушении правил проведения публичной акции. Первый раз Светова отправили под арест на 10 суток за митинг против пенсионной реформы в Петербурге, а второй протокол на него составили из-за акции 16 июля на Трубной площади. Тогда там прошла встреча с независимыми кандидатами в депутаты Мосгордумы. Вот только задержали Светова лишь спустя две недели – 30 июля, когда он вышел из здания мэрии Москвы, где вел переговоры об акции оппозиции 3 августа. Власти тогда отказались её согласовать, в результате на мероприятии полиция и Росгвардия избили и задержали сотни человек.
текст: Глеб Струнников

иллюстрации: Роман Бардаков
— Поздравляю с выходом из спецприемника! Как провел время?

— Как ни странно, с пользой. Я прочитал кучу книг, которые откладывал больше года. Две местных библиотечных и 12, которые мне принесли.

— И что за книги в местной библиотеке?

— Советская и российская классика. Оттуда я прочитал «Кто виноват» Герцена и две из трех частей «Антихриста» Мережковского.

— Тебя не удивило, что Герцен лежит в библиотеке спецприемника?

— В советское время Герцен был одним из, можно сказать, основателей режима. Поэтому как раз это не удивило.

— То есть ты там читал книги. А что вообще люди делают в спецприемнике, если не это?

— Если человек не может читать, то ему в спецприемнике очень плохо. Он сидит абсолютно неприкаянный. Там я понял, зачем люди курят. Курение вызывает у них какую-то внутреннюю нужду, которую они удовлетворяют, и у них появляется ощущение, что что-то происходит. Из-за этого они постоянно курят, занимают этим весь день. Либо куревом, либо обсуждением того, что нужно пойти на прогулку. Но они не хотят на прогулку! Уже через две минуты она им постылеет, и они хотят назад в камеру! Им хочется просто менять свое состояние. Они этого делать не могут, и им тяжело. Но это очень зависит от контингента...

— Какой там был контингент?

— Там были разные люди. Я успел пересидеть, по-моему, со всеми, с кем только можно. Там были уголовники. Не в смысле люди, которых арестовали по уголовным статьям — в спецприемниках таких не бывает — а в смысле те, кто по ним когда-то отсидел. И это, конечно, был самый специфический тип людей: они, с одной стороны, находятся в камере в своей среде, и ты наблюдаешь их в естественном ареале обитания, а с другой — ты понимаешь, почему люди пьют, почему люди курят, почему люди занимаются хулиганством: им плохо наедине с собой, они не понимают, чем себя занять. Я впервые на самом деле ощутил, насколько правдива эта мемная картинка, где мальчик стоит на стопке книг и смотрит через забор на прекрасный мир. Красивый образ, а тут я действительно ощутил, что он значит. Я сижу в камере, но я в ней не один: со мной сидят Герцен, Ницше, Роберт Нозик, со мной сидит, условно говоря, Понасенков. А людям, которые находились со мной в спецприемнике, это недоступно. Они действительно сидят в четырех стенах.
— А кроме уголовников? Мне интересно поговорить про людей, которых ты там видел, потому что, насколько мне известно, среди них бывают и интересные типажи, и удивительные — в хорошем или плохом смысле.

— Во-первых, ты понимаешь, что на самом деле они все нормальные люди. Даже те, кто совершает какие-то преступления, они похожи на других. Монстры очень редко попадаются — это если говорить про уголовников. Если про других, то я сидел с аполитичными людьми. Например, в моей камере был Иван Ульянов — это человек, которого побили росгвардейцы возле офиса Навального [имеется в виду офис Фонда борьбы с коррупцией, где 8 августа прошел обыск — прим.ред.], он работал в соседней компании. Его случайно повязали. Когда ты читаешь такие новости, тебе иногда кажется: все говорят, что случайно, а на самом-то деле... А тут человек даже фильм про Димона [фильм-расследование про Дмитрий Медведева «Он вам не Димон» — прим.ред.] не смотрел! Работая в соседнем офисе с Навальным, он его не смотрел.

Иван вышел из камеры политизированным. Он столкнулся с системой, понял, что это не шутка и под нее действительно попадают случайные люди, потому что он сам — случайный человек. Он в это поверил, потому что сам попал под раздачу, сам ничего не смог доказать на суде. Его побили и его же посадили.

— Ты писал оттуда записки в свой телеграм-канал. Честно говоря, когда я их читал, у меня было смешанное ощущение: наполовину — смех, наполовину — кринж. Скажи, чего было больше, смеха или кринжа?

— Ты кринжевал с меня?

— Нет, с людей, которых ты там описывал.

— Может быть, я выбрал неправильный тон, слишком циничный. Но это было такое наблюдение за живой природой. Я наблюдал за людьми, которых не существует в моем естественном ареале обитания, и делал какие-то заметки, просто чтобы отвлечься от книг.

Иногда чувствуешь кринж, но ты их больше жалеешь. Ты видишь неприкаянных людей. Со мной сидел пенсионер, бывший ГИБДДшник, пожилой мужчина, которому было лет 60. Он нарушил ПДД и решил не выплачивать штраф, а сесть на 8 или 10 суток. Тихий — с ним было комфортно сидеть. У него есть ритуалы, которые помогают ему продвигаться сквозь день. И ты видишь, что эти ритуалы его съедают.

Он тратил часов пять в день на разного рода зарядку. У него была массажная расческа, которой он расчесывал себя в течение часа, потом он начинал массировать себе щеки, потом спину... Так проходили часы. И ты понимаешь, что это он не в камере себя так ведет. У него жизнь построена на таких ритуалах, потому что если он остановится, то в его жизни не будет вообще ничего. Люди просто пытаются заполнить пустые места. Хоть чем-нибудь: курением, какими-то ритуалами, чтением. Этот мужчина, например, читал книги про чакры и трансерфинг реальности. Там были такие обложки, достаточно... как с мемов про лечение обыкновенным пельменем. И ты чувствуешь, что человек особенно не живет: он, с одной стороны, готовится к потустороннему миру, а с другой — заполняет время хоть чем-нибудь.

— Он не стал платить штраф, потому что у него не было денег или потому что он не считал себя обязанным?

— Нет. Просто он решил, что его время стоит дешевле, чем штраф.

— А к тебе пытались подсадить людей, которые пытались что-то у тебя выведать, провокаторов?

— Да. Я не могу утверждать, что они были провокаторами, но были люди, которые задавали странные вопросы. С одним из тех, кого я условно назвал уголовниками, у меня был очень смешной диалог. Он постоянно пытался расспросить меня про политику. Я, чтобы обезопасить себя, не разговаривал с ним об этом. И в какой-то момент он начал говорить в формате монолога: вы же понимаете, что эти ваши студенты, они на улице ничего не могут, вам нужно договариваться с криминальным миром. Ты это слушаешь и думаешь: ну, все понятно, сидишь в камере под видеонаблюдением и сейчас будешь договариваться с криминальным миром. Он предлагал взять его телефон... Не знаю, может быть, это был не провокатор, но это выглядит крайне подозрительно.

Вторая странная история. Последние 10 дней со мной сидел парень, который работает на СК. Не в штате, а осведомителем. Он этого не скрывал. Он был молодой, и ему как будто хотелось похвастаться этим. Я даже записал его имя. Он рассказывал, что вообще не должен был попасть в эту историю. Его оттерли от уголовки (вместо нее сделали административку на 10 суток), и вообще он едет в Петербург окончательно оформляться, и ему сейчас снимут судимость. Говорил про себя, честно говоря, очень много. Странно было...

— Не похож на провокатора, если честно.

— Не похож, да. Но странный парень. Про себя он рассказал гораздо больше, чем мог выведать про меня. То есть, по-моему, я сейчас для него гораздо большую опасность представляю, чем он для меня. Он даже рассказал, что работал в коммерческой компании, чью базу он должен был сдать своим кураторам.

— Может, скажешь тогда, что за компания, что за человек?

— «Гроу Фудс» называется [вероятно, речь идет о компании Grow Food, которая занимается доставкой здорового питания — прим.авт.]. А парня звали Иван Валерьевич Иванков.

Был еще некий Владимир Бурмистров, которого ко мне подсадили. Мне уже после выхода сказали, что он мог быть провокатором. Его странно задержали, он был одним из организаторов «Русских маршей», как я понял. Он представился, тоже предложил сотрудничество, но никаких сильно странных вопросов не задавал. А я себя вел подчеркнуто замкнуто, принципиально не обсуждал ничего, что может хоть в какой-либо мере послужить основанием для дела.

— А ты встречал там каких-то маргинальных личностей?

— Там были бомжи. Я даже в канале у себя писал, что у меня был смешной диалог с одним из них. Это был очень интеллигентный бомж, пропитый абсолютно, как герой «Москва-Петушки». Он мне рассказывал, что совершает административные преступления, во-первых, чтобы вытрезвляться, и во-вторых, когда наступают холода, потому что ему ночевать негде. Ночлежек в Москве сейчас практически нет. И когда он умирает от холода и ему нужно поесть, он идет материть ментов, и материт их до тех пор, пока на него не заведут административное дело. От штрафа он отказывается, и его отправляют в спецприемник, где он ночует, ест, моется, приходит в себя и трезвеет. Он еще радовался, что обычно пять суток дают, а в этот раз дали 8. И жаловался на политических: во время митингов его отказываются арестовывать — просто бьют. Я посмеялся и сказал, что нужно выходить на митинги, тогда будут давать сразу 30. Он посмеялся. Он был интеллигентный бомж.

И кстати, вот во что нужно превращать эти спецприемники. В ночлежки для бомжей. И после люстраций полицейских оставлять там — обслуживать их. Прямо по бывшему месту работы.

— Ты сказал, что там везде были видеокамеры. Это давит на психику?

— Возможно, это давит на психику кому-то еще. У меня она довольно крепкая, и на меня не давили ни стены, ни камеры, ни компания, в которую я попал. Но я видел людей, на которых это давит — больше не видеокамера, а замкнутое пространство. Когда я в прошлом году сидел 10 суток в Петербурге, со мной был молодой парень 18-ти лет, которого тоже посадили за митинг. Ему было тяжело. Ты видишь, как он смотрит в одну точку и качается, держась за руки (он мог так просидеть час), и понимаешь, что нужно вмешаться и помочь. Ты разговариваешь с ним, пытаешься успокоить, рассказываешь какую-нибудь интересную байку из своей жизни. И человек немножко расслабляется.

— Как выглядит камера?

— Камера выглядит довольно плохо. Там металлические койки, привинченные к полу, стол привинчен к полу, все привинчено к полу. Очень мало места, ходить невозможно — можно сделать два шага в одну и в другую сторону — и это все пространство, доступное тебе. Когда там сидит четыре человека — полная камера — там не продохнуть. Облупленные стены, надписи на них; невероятно грязные, видавшие виды матрасы — складывалось ощущение, что их привезли прямо с Колымы. Но я не хочу слишком сгущать краски, потому что это все быт. Там не было тараканов, и на этом спасибо. Были бомжи, которые оставляли после себя вшей. Это были не местные вши, к счастью, потому что иначе они бы завелись у меня.

— Насколько там регламентирована жизнь?

— Полностью. Было жестче, чем в Питере в прошлом году. В 6 утра подъем, в 7 утра — завтрак, в 8 — утренний шмон: заходят в камеру, все переворачивают, проверяют тебя металлодетектором, ощупывают. И так каждый день. Зачем это делать в спецприемнике, мне не совсем понятно. Потом у тебя много свободного времени, потом тебя выводят гулять, потом ты обедаешь (либо гуляешь после обеда). Прогулка происходит в разное время, тебе положен час. Звонишь, ужинаешь, отбой.
— Я думаю, эти бессмысленные регламенты — что-то из серии «Надзирать и наказывать».

— На самом деле, нет. Я думаю, они существуют для того, чтобы людям, которым тяжело с собой, создать режим. Потому что режим — он тоже заполняет пустые места.

— То есть ты считаешь, что это скорее мера психологической помощи людям, которые там сидят?

— Я не думаю, что ФСИН этим руководствовался, но мне кажется, что любая дисциплина выполняет функцию помощи человеку, который не может сам себя дисциплинировать. А большинство не может. Условно говоря, дисциплина в учебном заведении многим требуется, по крайней мере, многие считают, что она им требуется. Мне кажется, это явление такого же характера.

— Были ли в спецприемнике какие-то конфликты между сидельцами, администрацией, тобой?

— Я несколько дней пытался добиться, чтобы меня переселили в некурящую камеру, а там был прямой запрет — причем противоправный — на то, чтобы сажать политических вместе. В какой-то момент в этом спецприемнике сидели Константин Янкаускас, Владимир Милов, Александр Соловьев и я. Милов и Соловьев сидели одни. К тому моменту они себе уже отвоевали некурящие камеры — их раньше посадили. А я — еще нет. В первый же день, когда я начал ругаться, писать жалобы, мне отвечали: «Нет, не положено». На следующий день приходит помощник прокурора и спрашивает: «Есть жалобы? Я говорю»: «Хочу в некурящую камеру, я не курю». Он так грозно на сотрудников смотрит и говорит: «Чтобы срочно переселили! В пятую». Потом обращается ко мне: «Через 30 минут вас переселят». И уходит. Проходит час, прибегает начальник смены и говорит, что помощник прокурора не разобрался, он не знает, что меня не могут переселить. А Милов и Соловьев одни сидят в некурящих камерах. Просто нельзя было нас комбинировать — запретили. Но при этом запретил не регламент, а, видно, люди, которые нас туда отправили.
— Чисто российская коллизия получается.

— Да, конфликт инструкций. По приказу прокурора и по правилам спецприемника меня были обязаны переселить, а эшники или Росгвардия — не знаю, кто им выдает инструкции — запретили. Поэтому надзиратели зачистили мою камеру от курящих. В итоге сложилась такая ситуация, что в двух камерах практически никого нет, а остальные — забиты.

— Получается, в отношении лидеров протеста и политиков спецприемник выполняет двойную функцию. С одной стороны, это средство наказания, чтобы человеку сделать неприятно, чтобы он больше не предпринимал каких-то действий, например, не призывал всех выйти на митинг. С другой — это средство его изоляции от влияния на политику.

— Думаю, второе — в значительно большей степени, чем первое. Я не верю, что сейчас из всех политиков, угодивших под административный арест, есть хотя бы один, на кого это подействовало устрашающе. На меня точно нет — я вышел более злым и раздраженным. Невозможно поверить, что это подействовало, скажем, на Илью Яшина. Он занимается политикой 12 лет. Вы что думаете, вы его отправите в спецприемник пять раз подряд, и на него это как-то повлияет? Это абсурд. Нет, это способ изоляции.

— Как ты переживал то, что тебя исключили из общественной жизни на месяц? Ты злился, прокручивал это в своей голове или в какой-то момент решил, что если что-то изменить невозможно, то нет смысла пытаться?

— В некотором смысле, наоборот. Я чувствовал, что выполнил свою функцию. Если говорить про политику, то моя задача в какой-то момент заключалась в том, чтобы не дать слить протест. Митинг на Сахарова, когда я ходил на переговоры с мэрией, был категорически не нужен. Тогда я был прав, и я очень рад, что отказался от этого предложения [перенести митинг с Лубянской площади на проспект Сахарова — прим.ред.]. Это вызвало раздражение у власти, заставило их отомстить. Ну, отомстили, окей. В Москве в это время были мои коллеги по партии, которые достаточно неплохо справлялись с работой в мое отсутствие, в том числе по ведению моего телеграм-канала. Понятно, что один человек на себе вывести все не может, всегда должны быть люди на свободе, и они были. Но 30 суток — это, конечно...

— А что тебя больше всего напрягало из насущных вещей?

— Напрягало отсутствие связи с внешним миром — самое очевидное. Ты не получаешь новости или получаешь их запоздало, а главное — ты не можешь на них реагировать. Самый яркий случай — то, что произошло с моим выступлением, которое я записал в спецприемнике. Моя реакция запоздала на четыре дня.

— Ты говоришь о ситуации, когда ты записал обращение из спецприемника, чтобы его проиграли на митинге на проспекте Сахарова 10 августа, но его, насколько я знаю, проиграли таким образом, что его никто не слышал.

— Его начали проигрывать, но случился какой-то баг оборудования, и его не проиграли в итоге.

— То есть ты все-таки думаешь, что это баг оборудования?

— У меня здесь двоякое мнение. Я думаю, что если бы захотели, то проиграли бы. Очевидно, что попытались, но не сильно хотели. Потому что когда хочешь — делаешь. И посыл моего обращения [речь идет о посте в телеграм-канале, в котором Светов назвал эту ситуацию «политическим решением» — прим.авт.] заключался в том, что раз они не захотели, пусть оправдываются. Считаю это совершенно справедливым отношением к подобным событиям.

— Что ты почувствовал, когда об этом узнал?

— Я очень расстроился. Я считаю, что у меня получилась хорошая речь. И я приложил достаточно много усилий, чтобы ее передать. Что тебе нужно, чтобы подобный выкрутас сделать? Во-первых, нужно, чтобы тебе протащили диктофон. Тебе нужно записать ее громким голосом...

— Кстати, ты готов рассказать, как его протащили?

— Подробно не буду, могу в общих чертах. Все это происходит с адвокатами. Они помогают тебе протащить что-то вместе с бумагами. Потом ты это прячешь в камере. Надсмотрщики ходят с металлодетекторами, но у тебя всегда есть какая-нибудь батарея отопления, за которой они ничего не находят. Сложнее всего было записать обращение, потому что ты должен орать. Это же запись для митинга, я не могу шептать.

— И как ты решил эту проблему?

— Запись самого выступления была смонтирована ребятами на свободе, но сама она записана частями. В тот момент я сидел один в камере. Ты просто притворяешься дурачком. Периодически что-то кричишь, на тебя обращают внимание, ты умолкаешь. Выжидаешь некоторое время, продолжаешь кричать. Они не понимают, зачем ты это делаешь…

— Серьезно не понимают или делают вид, как ты думаешь?

— Ну, они же не вслушиваются, там куча людей.

— Какая была самая долгожданная вещь на свободе?

— Живое общение с людьми. В спецприемнике ты сидишь с сокамерниками, но во-первых, ты ограничиваешь себя в темах для разговора, потому что это опасно, а во-вторых, это люди, которые не всегда могут разговор поддержать. Или не хотят. Особенно если ты говоришь о политике. Ты сидишь с людьми, взгляды которых могут быть радикальными и противоположными твоим. Для того, чтобы в камере сохранялся мир, ты не трогаешь политику. Понятно, что это отравит атмосферу. Станет тяжело, не нужно этого делать.
— Кстати, как себя вели менты?

— Менты были подчеркнуто вежливы. Кто-то даже строил из себя оппозиционно настроенного, но моя принципиальная позиция: добрый и злой полицейские работают в интересах одного репрессивного государства. То, что они улыбаются, когда закрывают за вами дверь спецприемника, — они точно так же будут улыбаться, когда будут вас расстреливать. Не нужно этим очаровываться, не нужно искать среди полицейских друзей. Да, ты не вступаешь с ними в конфликт, потому что это усложнит твое положение в спецприемнике, но не нужно обманываться, что они твои друзья или что они желают тебе чего-то хорошего. Политический заключенный удерживается в спецприемнике насильно, его там держат в плену. Люди, которые это делают, поступают так по собственной доброй воле. Никакого сомнения в том, что они готовы выполнять преступные приказы, быть не может. Они их выполняют прямо на наших глазах.