«Революция — это творческий акт»
Один из основателей «Лирики» Рома Гонза, рассказал о своей жизни, смертоносных лучах фашизма и о том, почему поэтам нельзя управлять государством
Проект «Лирика» появился в 2018 году сначала как поэтический фестиваль, а затем как панк-зин. 28 июля 2019 года тираж зина презентовали в Петербурге. С организатором презентации и одним из участников проекта moloko plus поговорило о том, что такое «Лирика» и как отличить хорошие стихи от плохих
текст: Паша Никулин

фото: Артем Драчев, Юлия Денисова

иллюстрации: Роман Бардаков
чеченская война, группа «химера» и анархо-индивидуализм

Мой батя занимался какими-то странными вещами. Хулиганство, драки, еще что-то. Отсидел. По рассказам мамы, он был из чуваков, которые тусовались с бандосами еще в советские времена. Ему было не западло драку начать.

Как положено было в то время, дома была большая библиотека. Я не думаю, что все эти книжки были прочитаны. По-моему, тогда это была такая степень крутости: нужно, чтобы стояла большая стенка, заполненная книгами. Было модно, мне кажется, в 80-е года. Батя The Beatles слушал, но их все слушали. Тупо мода. Мама — типичный рабочий класс. Я, конечно, люблю свою маму, но поговорить с ней не о чем.

Первое стихотворение лет в шесть или семь написал. Оно было посвящено войне в Чечне. Это был 1996 год, Первая чеченская. В том возрасте я слушал почти все группы, где играли на электрогитаре. Слушал «Кино» и на мотив далеко не самой любимой песни «Звезда по имени солнце» написал стихотворение, посвященное войне в Чечне. О правительстве, которое сидит в своих кабинетах, ничем не рискуя, и о молодых ребятах, которых я видел по телевизору, что приезжают умирать, сами не зная этого. Показал это маме с папой — они были очень удивлены. Они ожидали, что я буду стишки маме на день рождения писать с пожеланиями счастья, любви и прочего, а тут какую-то жесть написал. Это было мое первое стихотворение.

В юности участвовал в различных музыкальных группах, играли всяческий панк-рок, мазафаку и всё, что можно было называть хардкором в те времена. Больше всех в плане поэзии на меня повлиял Эдик Старков из «Химеры». Не думаю, что его творчество сильно отразилось в моих стихах, но это был важный автор. О нем я узнал лет в 14-15 благодаря группе «Последние танки в Париже». В 14 лет мне было сложно слушать все эти хуево записанные вещи группы «Химера», поэтому я их через каверы воспринимал. У «Свиней в космосе» было несколько каверов на песни «Химеры», например, песня «Виселица». Я тогда охуел от этой игры слов: «Веселится виселица в поте лица / Я болтаюсь на пеньковой веревке». Моя любимая песня группы «Химера» — «Нуихули». Став взрослым и умным парнем, набил себе это слово химеровскими рунами на руке.

Я был панком, но мне не очень нравилось тусоваться с панками, школьными или со двора, потому что они все были какие-то трусливые, да еще из хороших семей — я не понимал, почему они одеваются, как говнари. И я начал тусить со скинами. Они тогда были в основном только правые. О левых — не нацистах — я узнал позже, и был этому удивлен.
так или иначе, я всегда понимал, что находясь в той или иной тусовке, в семье или в школе, я нахожусь в некой оппозиции по отношению к системе этой тусовки
Не буду говорить, чьи идеи мне казались ближе, вообще похуям на эту историю. Но, так или иначе, я всегда понимал, что находясь в той или иной тусовке, в семье или в школе, я нахожусь в некой оппозиции по отношению к системе этой тусовки. Может, это какой-то индивидуальный анархизм или еще что-то. У меня есть представления, что такое хорошо, что такое плохо, что такое черное или белое, что такое серое. Я стараюсь этого держаться, но не хочу при этом кого-то учить и говорить, что такое хорошо, а что такое плохо. Мне кажется, что пока ты своими мозгами не дойдешь, сколько тебе не вбивай, ты все равно не сможешь это признать, понять и поверить. Я никогда не был чуваком, который пытается кому-то доказать, что тот не прав.
В школе литературную программу не скажу, что прочитал. Нравился только Маяковский. Помню, мне было очень обидно, что я прочитал его на уроке на «четыре», хотя в общем мне было пофиг на оценки. Тогда в моей личной библиотеке появились книжки из оранжевой серии и те, что издавала «Ультра.Культура», то есть [Илья— прим. moloko plus] Кормильцев. Помню, что брал у друга эти книжки. Он работал в «Буквоеде». Там был «Медиавирус», поэтому я очень рано познакомился с таким понятием, как мем (огромная глава была посвящена этой мемологии), книжка «Потреблядство» — о том, как люди скупают кучу ненужных вещей, (думаю, в то время для России это было не очень актуально, у нас тогда торговые комплексы еще толком нигде не открылись, так что для меня описанное в книге было из разряда какой-то антиутопии). Еще была книжка «За нами следят», или «За всеми следят», как-то так она называлась… А! Вспомнил! «Всё под контролем». Мой друг сказал мне: «Рома, эти книги изымают из „Буквоеда", поэтому не приноси их туда, отдай мне их лично в руки». Так еще в школе я столкнулся в первый раз с тем, что книги, оказывается, могут изымать и запрещать.

Зарубежную литературу и поэзию я читал, пожалуй, больше. Из наиболее ярких впечатлений: на первом курсе я гулял по библиотеке Маяковского... Как оно бывает в Петербурге: становишься студентом, и первая библиотека, в которую идешь, — библиотека Маяковского. Зашел и наткнулся на книжку «Клуб гашишистов» Готье и «Поэму о гашише» Бодлера. И думаю: «Да ладно, такое стоит на полках в библиотеках?» Разумеется, взял. Начал знакомиться с творчеством Бодлера, с «Проклятыми поэтами».

Я считаю, что поэзия — это одновременно и дар, и проклятие.
«лирика», концерт на шиномонтаже и алла пугачева

Я приезжал в Москву к родителям своей девушки. Написал [еще одному участнику «Лирики» Дане — прим. moloko plus] Берковскому: «Я в Москву приезжаю, может, что-то замутим?». И ребята начали мутить небольшой фестиваль «Лирика», придумали название, но в Москве тогда ничего не сложилось, потому что не нашли место. Сложилось примерно через год — сделали это в Петербурге. Московские ребята занимаются «Маяковскими чтениями», читают на площадях. На мой взгляд, проект больше социальный, чем поэтический, поэтому он очень важен, — но с коммерческой составляющей (не хотелось бы так это называть, но так и есть) поэтических мероприятий они не знакомы: что можно прийти в клуб, договориться о взаимовыгодных условиях, не заплатив ни денег за аренду, ничего. Так как у меня был такой опыт, в Питере нам это сделать удалось. Тогда появилась идея издать зин «Лирика». Выходит, я с проектом с его зарождения.

Даже в маленьких независимых андеграундных проектах личность автора важна. Но также важно при составлении зина отбирать контент. Допустим, у Леши [Никонова из «ПТВП»— прим. moloko plus] мы не будем брать какое-нибудь стихотворение про Александрийский столп, а скорее возьмем что-то типа «Во дворе тусовка, тронулась Нева» или «Вышел мусор из тумана». Это просто пример, но мы же понимаем, что нам здесь необходима агрессивная, остросоциальная поэзия. Допустим, я пишу еще и о любви. У большинства ребят [участников «Лирики»— прим. moloko plus] такие стихи нечасто встретишь. У меня есть какие-то нежные стихи, но я их вряд ли включу в сборник «Лирика», потому что они концептуально не подходят.

Я не вижу ничего страшного, если проект станет популярным. Если он хорош, то почему бы ему не стать доступным большому количеству людей? Я занимался и довольно мейнстримовыми проектами, и устраивал андеграундные истории. Мы делали концерт в шиномонтаже, куда свозили все свое оборудование, делали мероприятие не то чтобы только для своих, но такую закрытую вечеринку, на которую мог попасть каждый, оставив условную заявку. Мы их смотрели и почти каждому (за редким исключением) отвечали: «Окей, ты с нами, мы тебя пускаем». Я делал и большие поэтические фестивали. И когда туда подтягиваешь каких-то андеграундных ребят, чтобы они выступили перед парой-тройкой тысяч человек — я не вижу ничего в этом зашкварного. Ты же никак не предаешь свои тексты, ты не начинаешь читать по-другому, писать по-другому, ты пишешь и пишешь, как ты раньше писал. Просто читаешь это перед большой публикой. А нравится им или нет — это уже им решать. Поэтому — нет, я не боюсь популярности. Я даже не верю в какой-то конкретный андеграунд. Нас же, грубо говоря, никто в психушку не сажает за наши тексты. Думаю, наблюдают, конечно, за нашей деятельностью, но нам не нужно выступать исключительно в подвалах — такого нет. В подвалах мы скорее выступаем из-за какого-то эстетического момента.
Паша Никулин на питерской презентации Лирики
Фото: Юлия Денисова
В Питере презентация «Лирики» прошла отлично, наши ожидания оправдались. Каждому купившему билет мы дарили зин. Продали весь тираж, будем допечатывать, а потом думать над вторым сборником. Представитель Следственного комитета тоже был на концерте, купил билет. Этого мы тоже ожидали. Поэзия — не преступление, нам скрывать нечего.
Группа Urban Pinochet на презентации Лирики

Фото: Юлия Денисова


Из условной поэтической эстрады мне нравятся стихи [Дмитрия— прим. moloko plus] Воденникова. Вера Полозкова... Помню, что когда она только хайпанула, я решил познакомиться с её творчеством и увидел, что у человека нихреновый литературный бэкграунд, что пишет она хорошо. Читать я, конечно, это не буду, потому что мне это неинтересно и неблизко, но я понял, почему она стала известной, и понял, что она в принципе этого достойна. Уж лучше она, чем вторая, сейчас популярна не менее Полозковой — Нах Астахова [имеется ввиду Ирина Астахова, которая выступает под псевдонимом Ах Астахова – прим. moloko plus] — вот у нее плохие стихи, вот за такую эстраду должно быть стыдно. А так, есть же Алла Пугачева — а что против нее можно сказать? Крутые песни были. Я не против Аллы Пугачевой как артиста.
я не знаю, что такое хорошая поэзия, а вот плохая — я сейчас ленту открою и тебе до фига покажу
Что такое хорошая поэзия? Нам такой же вопрос часто задает наш рижский знакомый, который устраивает нам выступления в Латвии. Берковский на него правильно ответил: я не знаю, что такое хорошая поэзия, а вот плохая — я сейчас ленту открою и тебе до фига покажу. Это чувственный момент, мне кажется. Я вообще не воспринимаю поэзию исключительно как текст. Лингвист какой-нибудь сможет по-умному объяснить, какой текст хороший, какой плохой. Я на чувственном уровне к этому отношусь, и, так как приходится, занимаясь «Вольностью», читать много текстов молодых и не очень поэтов, то вырабатывается какой-то более тонкий вкус.

Мне кажется, группа «Птицу Емъ» и то, что делают ребята из «4 Позиции Бруно», «Порез на собаке» может считаться новой литературой, потому что там куча отсылок ко всему. Большинство треков что у «Птицы», что у «Собаки» таит в себе какой-то литературный сюжет, и у каждого есть какой-то прописанный герой. Так мы с Этоэто [музыкант группы «Человек Человеку», участником которой является Рома Гонза— прим. moloko plus] решили, что «Юдоль Печали» у «Пореза» — это песня про мента. Она немного перекликается с песней группы «Соломенные Еноты» «Лучший мент образцового города», где «Крушил черепа котам, а как только расстался с родительским домом, поступил к собратьям — ментам»... В «Юдоли» тоже есть такая история — типа ты меня не любишь, но я вот уже обзавёлся травматом и стреляю по голубям и собакам, но «звери — это только в начале, я уже разжился твоими ключами». Мне показалось, что это тоже песня обиженного человека, который потом станет ментом.
союз писателей, фашизм и лучи смерти

Мы, помню, приехали в Псков, и там были представители Союза писателей, взрослые такие дяденьки, старенькие уже. Мне в какой-то момент стало стыдно — почему я так ненавижу этих типов из Союза писателей, ведь взрослые люди, наверное они что-то сделали в жизни важное, а я вот так по-скотски к ним отношусь. Мы на эту тему разговаривали с моей подругой — она заведущая в библиотеке — и пришли к тому, что Сталин сделал ужасное, сказав, что писатель — одна из важнейших профессий в Советском Союзе. Все за путевочки в Ялту начали пописывать всякую хреноту. И они занимаются этим до сих пор. После истории с Крымом они подумали, что им теперь и путевочки в Крым положены, если они будут как-то положительно освещать эту тему в своих стихотворениях. Ужасные, отвратительные люди. И в массе своей бездарности. Хаски хотя бы прочухал чуть-чуть, хотя бы посмотрел изнутри. Но все его движения в плане арта мне кажутся фальшью. Возможно, он просто как-то неправильно использует свой талант и ту силу, которая заложена в нем. Потому что она есть, раз русский народ слушает. Хотя, с другой стороны, я слышал много историй, как на самом деле его продвигали и как это было непросто и дорого, сколько пришлось напридумывать: как по ним стреляли, и еще что-то, и еще что-то. Слухам верить, конечно, нельзя, но они ведь тоже из ниоткуда не берутся. Если ты обрастаешь в культурной тусовке такими слухами, скорее всего, что-то неладное в тебе есть.
Рома Гонза

Фото: Артем Драчев
У меня уже не получится не писать стихи, я думаю. Поэзия — это нечто исключительное, что воздействует в основном на подсознание. Допустим, когда ты пишешь о каком-то социальном вопросе, там понятно, что ты текстом воздействуешь. Нужно, грубо говоря, описать какую-то ситуацию и донести ее. Но... Я, допустим, поэзию воспринимаю не только как тест. Для меня поэзия — это своеобразное чувство и ощущение. Оно может передаваться разными способами. Можно в жизни ни одного стихотворения не написать и при этом быть поэтом, прожить свою жизнь поэтично. Значит, на тебя поэзия как-то воздействует, на твою жизнь. И ты воздействуешь на этот мир тоже как поэт. Поэтому подсознательное понимание поэзии важнее, чем буквальное. То и является поэзией, что воздействует на тебя не на уровне букв, а на уровне твоих ощущений и чувств, которые у тебя рождаются. Смысл слов можно понять неправильно, но с чувством ты никогда не облажаешься.

Есть офигенно талантливые ремесленники в литературе, типа Стивена Кинга или Дмитрия Быкова. Возможно, талантливее многих поэтов. Но окончательно их назвать поэтами мне сложно. Особенно Кинга — он же прозу пишет, ужастики всякие. Мог бы я стать ремесленником? Вряд ли. Занимаясь литературой, как ремеслом, я чувствовал бы, что женился и сплю с нелюбимой, некрасивой женщиной, на которую у меня не поднимается, но я что-то пытаюсь изображать.
Рома Гонза на презентации Лирики

Фото: Юлия Денисова

Я считаю, что революция — это творческий акт. Но плодами этого творческого акта могут пользоваться всякие бездарности. Известный консерватор Томас Карлейль сказал, что революцию задумывают романтики, совершают фанатики, а ее плодами пользуются отъявленные подонки. Вынужден с ним согласиться.

Революция сама по себе поэтична. И часто в ней участвовали поэты. Но насколько хороши эти стихи? Сталин вот тоже стихи писал, хреновые.

Кто-то сказал, что Сталин — один из величайших художников 20 века: он из целой страны сделал свою инсталляцию. Что-то монструозное в итоге нарисовал. Как и Гитлер. Потом все и распалось. Гитлеровской Германии-то больше нет, теперь они все мучаются вопросами совести, сожалеют о деяниях, совершенных их предками. Мне кажется, что диктаторским режимам вообще свойственна некая поэтичность. Потому что они все романтики, вся эта история реваншизма, что сопутствовала любой националистической партии в каждой стране, они продолжают бороться за что-то якобы светлое, за какой-то светлый образ, который по факту не то что недостижим… Нет, я сейчас запутаюсь в своих словах, потому что у меня ужасное похмелье. Фашисты в основном романтики, да. Вместо того, чтобы делать ядерные бомбы, они пытались луч смерти какой-то создать. Что, бля, луч смерти?! Романтично и мифологично, конечно. Ну ты представь, как какой-то романтик и чувак, увлекающийся мифами, начинает править страной. Вот тебе и нацистская Германия или фашистская Италия. Ужасно.

Прихожу я как-то со своим знакомым из Риги к Никонову из ПТВП. По делу пришли, Денис у Лёхи интервью брал. И что-то я начинаю рассказывать, как я белочку в Австрии схватил и пытался отпиздить весь автобус, про 80-градусный австрийский ром Stroh… Лёха такой: «80 градусов? Не, русскому человеку такое нельзя». Я перевожу взгляд на Дениса и говорю: «Помнишь, мы рассуждали о поэтах в политике? Я тебе говорил, что не стоит такого допускать. Лёха ещё не президент, а уже что-то русскому человеку запрещает». Мы, конечно, просто посмеялись тогда над этим. Но ты представляешь, какая это будет комичная история, если Никонов, Берковский, Камрад, я или ты — ну ты еще ладно, ты хотя бы разбираешься немного — станем управлять каким- т государством? Я бы охуел жить в такой стране. Поэтам нельзя становиться президентами, министрами или еще кем-то. Советниками, пожалуй, можно, к людям искусства и науки нужно обязательно прислушиваться, они — живой двигатель прогресса.
вместо послесловия

— Завершая беседу, хочется, перефразируя Никонова, спросить: поэты пидорасы все-таки или нет?

— Дмитрий Воденников?..

— Эээ, нет… Думаю, что Никонов не в прямом... Использует некую негативную коннотацию этого слова, а никак не...

— Я понимаю. Не хотел обижать Дмитрия Борисовича. Я к нему очень хорошо отношусь: и как к поэту, и в принципе... Я не знаю, почему Никонов так сказал.

— Это из его партии в песне «Психеи» Сид Spears...

— Я думаю, Алексей Валерьевич как-то эпатировал. Лучше у него спросить, зачем он так сказал.