ЛИРИКА
ЛИРИКА
Их называют литературными панками и альтернативными поэтами. Они читают свои стихи под вой полицейских сирен и шум строительной техники. Их мало кто любит, но и они не любят практически никого. Все это — участники поэтического панк-сборника «ЛИРИКА», только недавно вышедшего из-под печатного станка в свет.


moloko plus удалось поговорить с двумя резидентами этого поэтического движения. О рифмах, гражданском активизме в творчестве и любви к аптечным названиям нам рассказали два автора «Лирики» — художник Даня Берковский и поэт Артем Камардин.


28 июля 2019 года в Петербурге в клубе MOD состоится презентация «ЛИРИКИ». Все пройдет с привычным авторам шумом и весельем: андерграунд, поэзия и пост-электропанк.
автор: алексей жабин
Что такое «Лирика»?

Берковский: В первую очередь, «Лирика» — это фестиваль поэзии. Идея с ним лежала на поверхности, и кто-нибудь обязательно спиздил бы название, если бы мы не сделали это первыми. Очень круто, что это выросло в более глобальную историю с телеграм-каналом, пабликом и прочим.

Камардин: Да, в какой-то момент это все стало медиа-проектом.

Теперь у нас есть ивенты. Есть печатная «Лирика» — артефакт, который можно потрогать руками. Недавно появилось представление в медиа — канал, который, к моему удивлению, растет не по дням, а по часам.

Откуда вообще пошла идея собраться и сделать сборник?

Б.: В какой-то момент я перестал заниматься поэзией, такой стандартной, салонной. Но в тоже время у меня было много стихов и тусовался я с поэтами, на «маяках», например. «Маяки», в первую очередь — это скорее ационизм, а не поэзия. В голове возникло название — «Лирика» — и я подумал, что круто было бы сделать такую движуху.

Почему именно «Лирика»?

Б.: Хорошее лекарство — хорошее слово! Пересечение коннотаций, которые нам нравятся. Это летало в воздухе. В голове жило, а мы подумали — а что если так движ назвать? И вот сейчас у нас поэзия «Лирика» и лекарство «лирика».
К.: У меня такое ощущение было... У меня непереносимость того, что происходит сейчас с жанром «поэзия», вне моей тусовки. Я знаю очень много классных поэтов-современников. Они зачастую не бьют себя пяткой в грудь и не говорят, что мы поэты. А есть такие, которые таскаются по всем мероприятиям, на которые я бы не пошел. Мне почему-то там тошно, у меня какая-то непереносимость.

Б.: «Профессиональные» поэты, короче!

К.: Именно они, да. Ходят по всем тусовкам, все между собой дружат. А я смотрю на это и понимаю, что мне в вашей поэзии и в ваших сборниках было бы тесно. Я еще давно писал: моя поэзия не влезет в книгу. Моей поэзии хорошо на площади.

Б.: На самом деле, у них еще принято во всей их поэтической тусовке лизать друг другу жопы. Там такой римминг происходит, что я ебал.

Мне в принципе похуй, что там происходит и что чувак пишет. Если он прикольный, сам по себе нормально выглядит и ебашит на сцене, выдает жар. Потому что я все-таки за какую-то перформативную часть. У некоторых там может стихи хромают, по каким-то там показателям, глагольным, там, хуёльным.

К.: У меня выходит довольно много стихов, мне нужно с ними что-то сделать. Что там предлагают? Издать сборник! А мне не хочется это делать, если это не концептуально. А здесь мы сделали не просто сборник поэзии, а панк-зин.
Панк-зин. Что это?

К.: Это самиздат, в данном случае со стихами. Панк-зины создавались в противовес magazine, крутым журналам.

Это не просто сборник стихов, вербалика, зажатая в ровных полях, ровно напечатанная. Это визуальное искусство. Мы вынесли наружу процесс книгопечатания, мы сделали его высказыванием.

Мы сломали четвертую стену здоровски, сблизили читателя с собой. Я когда выступаю, мне неудобно выступать на сцене. Я всегда слезаю и читаю в зале.

К слову, концепция зачастую приходит во время, когда ты делаешь что-либо. И когда мы с Пашей Никулиным клеили этот зин, мы с ним все это собственноручно вырезали из листов А4 и наклеивали на листы А5. Чтобы сфоткать, прогнать через сканер и потом, как мы хотели сначала, убрать грязь.
Я посмотрел, как грязь смотрится — и сказал, что нужно добавить еще. И грязь мы сделали высказыванием.
Изначально это планировалось как какая-то коллажная история. Но мы эту коллажную историю так раскрыли, что мама не горюй. Мы оставили все эти пометки руками, которые мы хотели удалять. На мой взгляд, это тоже разрушает четвертую стену. Это сближает поэтов со слушателем, с приемником.

Б.: Помимо этого, концептуализм здесь в том, что авторы, если не являются какими-то совсем единомышленниками, то идеологически все равно перекликаются друг с другом.

Каким образом?

К.: Я уверен, что мы все антиавторитаристы. При этом по горизонтальной оси политических координат мы все очень разных взглядов.

Б.: И этот общий антиавторитаризм — это тоже концептуальный момент.
К.: Мы здорово влились в движуху по декриминализации 228-ой статьи, например. Мы не готовились, но она оказалась очень в тему и мы оказались очень в теме.

Я очень рад, что мое творчество звучит в ключе всего происходящего. У меня есть множество стихов про дестигматизацию наркопотребления. И были про употребление, даже когда об этом совсем нельзя было говорить.

При этом вы все равно — какая-то локальная андеграундная тусовка. Вы и так находитесь в рамках той группы людей, которая не стесняется об этом говорить, считает это проблемой, но все равно это «тусовочка».

К.: Мы сделали «Маяковские 228», а туда ходят совсем не политизированные люди. Мы вынесли это в широкое обсуждение, насколько это возможно.

Б.: Я могу сравнить движи последние на Бумажной фабрике, которые были 12 и 26 июня, с тем же «Артплеем» и «Медиаударом». Идеологически — это очень близкие движи. Я сравниваю и вижу, что людей стало приходить гораздо больше. И пока да, это остается тусовочкой, но тусовочка растет.

К.: Сколько тысяч человек побывало на «Дне России 228»? Там было очень много людей, весь двор был забит людьми. Я столько знакомых не встречал очень давно.

Б.: Рост ощутимый. Тем более в принципе меняется парадигма, мы вслед за западом несемся в это светлое леволиберальное будущее и поэтому да, будет больше разговоров о дестигматизации потребления.

Какая цель у всего этого?

К.: Какая цель у творчества? Повыебываться, не знаю.

Б.: Ну как сказать, я в этом отношении достаточно циничный чувак, мне 31 уже, поэтому даже если я что-то делаю бесплатно, я четко рассчитываю, сколько времени я на это трачу и что мне это даст в будущем.

К.: Лирика — совсем некоммерческий проект. Наверное ты рассчитываешь, что даст тебе какой-то респект в будущем.

Б.: А любой респект монетизируется, братан. С другой стороны, всегда в любой твоей деятельности нужна определенная территория, свободная от рефлексии на тему «а что я буду завтра кушать и делать?». Вот для меня Лирика стала как раз такой отдушиной. У меня цель — творческая самореализация.

К.: Самореализация плюс дать возможность высказаться тем, кто без этого не высказался бы. Я подзаряжаюсь, когда получаю какой-то фидбек от своего творчества. И да, дать высказаться тому, кто плечом к плечу с тобой в этом деле и не вызывает такого раздражения и неприятия как мейнстримовая поэзия современная.

А что это за «мейнстримовая поэзия»?

К.: Для меня это когда поэзия существует ради поэзии. А поэзия для меня — совокупность выразительных средств и способ коммуникации. Высказать что-то, что ты думаешь и получить энергию от зала. Все равно какую.

Б.: Мейнстримовая поэзия — это как раз эта регулярная поэзия по четвергам, по вторникам, как секс три раза в неделю. Чуваки ходят в эти бары как на работу, где сидят одни и те же люди и читают одни и те же стихи. И все это выглядит максимально пошло, они пытаются косплеить серебряный век.

Серебряный век — да, заебись, но косплеить его сейчас довольно тупо. Есть другой мейнстрим, который выше этого. Есть Полозкова, она мне дико нравится, есть Шнуров. Это абсолютно медийные люди, оторвавшиеся от всего этого. А есть мейнстрим другой, где люди варятся в своем соку. Их много, к сожалению. А мы этом плане альтернатива, потому что у нас разные проекты, разные ивенты. У нас другие поэты и другая поэзия.

К.: Мне кажется, что спасение поэзии как медиума в эклектике. Почему «Маяковские чтения» крутые? Потому что это сочетание поэзии с акционизмом. Почему мы крутые? Потому что сочетаем все с визуальным артом.

Как Лирика связана с «Маяковскими чтениями» и что это вообще такое?

К.: Я поэт с «Маяковских чтений», и такие как я участвуют в издании «Лирики». «Маяки» — в первую очередь культурная традиция.

Б.: В современном виде она появилась в 2009 году на волне «Стратегии 31». Матвей Крылов возродил традицию 60-х, когда у памятника Маяковскому простые поэты читали стихи. У Крылова был интерес: а если люди выйдут читать стихи, их тоже будут винтить, как на митингах?

А потом эта традиция отдалилась от «Стратегии 31». Матвей стал делать упор на то, что у нас чтения все-таки общегражданские.

К.: В 2014-м мы делали на «Маяках» антивоенные чтения. С одной стороны Лимонов в загончике для митинга на Триумфальной топил за войну, а мы выступали против войны.

Это был окончательный водораздел. Их охраняли мусора, а нас окружили строительной техникой и мешали нам читать. Но это добавило перформативности! Потому что Маяковские чтения — это всегда перформанс.

Б.: Но мы все равно были громче!
А что происходит с «Маяками» сейчас? Чем они стали?

К.: Это гражданская движуха, которая остро реагирует на повесточку.

Б.: Последние «Маяковские чтения», соответственно, были на тему декриминализации 228-ой статьи.

И так каждое последнее воскресенье месяца?

К.: Мы не каждый раз выходим с каким-то гражданским высказыванием. Но мы стараемся. На позапрошлых маяках мы устроили выступления в поддержку ЛГБТ. Перед месяцем гордости.

Помимо «Маяков» и журналистского альманаха moloko plus над «Лирикой» работает «Вольность». Это тоже какое-то поэтическое объединение?

Б.: Это питерское поэтическое движение. И у нас концепции немного разные. У «Вольности» сейчас идет более коммерческая тема.

К.: «Маяки» в Москве — это городская культурная традиция.

Б.: А «Вольность» — это сравнительно новая движуха. При этом мы дополняем друг друга очень грамотно. «Маяки» они больше про такой уличный угар, а «Вольность» про грамотное оформление поэтических выступлений в институциональные рамки шоу. Раскрутка мероприятий, организация людей, выплаты гонораров участникам чтений.

К.: А мы, ребята с «Маяков», во всем этом не очень сечем. Поэтому у нас вопросы по поводу презы в Москве. Когда она будет? Еще неизвестно. А в Питере благодаря «Вольности» мы можем сделать большую и крутую презентацию 28 июля.

Говорят много про то, что рэп — это современная поэзия...

Б.: Да, так и есть.

Почему тогда вы занимаетесь поэзией, а не рэпом, например?

К.: У Дани Берковского есть музыкальный проект, и на презентации «Лирики» он будет выступать с ним. Для меня музыка всегда была какой-то магией. Даня же более-менее шарит в музле. Но сейчас я нашел людей, которые сказали, да твои стихи нормально ложатся на битло, ты только постарайся.

Б.: Половине чуваков из нашего зина никакого битла не надо, чтобы звучать как рэп.

К.: Ну и у рэпа есть много чему поучиться в плане формы.

Б: Я, кстати, в плане формы и прочего как и учился у старых поэтов, так и учусь. Никого после Вознесенского я не полюбил.

Хорошо, в чем тогда отличие рэпа и поэзии?

К.: Зачем разделять? Рэп — это частный случай.

Б.: Есть рэп, есть поэзия, есть рэп-поэзия. Есть рэп с признаками поэзии, есть поэзия с признаками рэпа. Это огромный набор разных медиумов, которые где-то пересекаются, где-то не пересекаются. Но это все в одной корзинке лежит. Надо понимать, что это словесность, она лежит в одной корзине. Трясется, перемешивается.

Вот даже смотри, если питерскую тусовку брать. Рома Гонза и я очень дружим с Мариной Кацубой, которая всегда крутится в рэперской тусовке. Я даже не знаю, она поэтесса или рэперша вообще?

Поэтому это все перетекает, имеет разные какие-то субжанры, субмедиумы. Это очень сложный винегрет, который живет и работает. Наверное, кому-то там, филологам или социологам, интересно во все это лезть. И с научной точки зрения разгребать все это и понимать, как это устроено. Мне не очень это интересно. Я просто варюсь, живу этим. Сам делаю контент!

К.: Зачастую думаю, что будешь разбираться, будешь как та ебанная сороконожка, которая задумалась, какой ногой шагать.

Я не знаю, умею ли я писать стихи — просто когда они пишутся, они пишутся, и все. Это какой-то мистический, отдельный от меня процесс, который меня захватывает.

То есть получается такая какая-то абсолютно свободная форма, в которой ты можешь брать и творить все что ты хочешь и как ты хочешь?

К.: Да это выразительное средство, которое ты можешь использовать как умеешь и как хочешь.

Просто главное не задумываться, просто берешь и ебашишь!

Б.: На тему, как же писать, я могу ответить этаким эксклюзивом. Я в последнем треке для проекта «Цветы круглосуточно» просто использовал строчки из группы, такая группа была в нулевых — Бандерос. И у меня там есть четверостишие:

Я вижу костры из книг

Я слышу овчарок лай

Еще чуть чуть и прямо в рай

И жизнь удалась — what a beautiful life!



Где для вас проходит грань между хорошими стихами и плохими?

Б.: Я в 2009 году брал интервью у Лехи Никонова. И мы сидели с ним, дули, интервью делали. И у них был концерт ПТВП. А там на разогреве был чувак, который играл 8-биточку. И он ставил какие-то ремиксы. И там заиграл ремикс на Руки Вверх «18 мне уже». И зал взорвался!

До этого все орали «ПТВП! ПТВП! ЗАЕБАЛ! ВАЛИ СО СЦЕНЫ!»

А тут вдруг — все начали танцевать. И Леха смотрит на меня и говорит:«Вот видишь! Значит хорошая песня».

На самом деле, я долгое время придерживался такой точки зрения. Но сейчас я понимаю, что все складывается из разных таких штук. В том числе, институциональных, народных, профессиональных, вокальных.

К.: Для меня очень важен локализм, например. Ну вот, что мне нравится в стихах Эвы из «Лирики»? Через ее личные переживания сквозит история. Виден исторический момент. Она киевская девочка, участница революции достоинства — и через нее все это видно, через ее личные переживания сквозит история. Буквально между строчек. Соответствовать эпохе, быть в тему, быть в повестке.

Б.: На самом деле, мне ничего не нравится. Мне даже то, что кореша пишут — не нравится. У меня критерий такой: если я на концерте ору, это заебись. И орать я могу только стихотворения Стяжкина. И это первое, что я вспоминаю, и понимаю, что вот да, это оно. И это, наверное, правильно. То есть в принципе, если я начну вспоминать, что из современной поэзии мне нравится, я вспомню вот одно это стихотворение Стяжкина. Я его готов орать на площади. А больше не готов ничего. Да даже свои не готов.

Судя по вашим словам, есть салонный мейнстрим и есть вы. Где эта грань?


К.: Мой любимый художник Эгон Шиле говорил, что художник должен быть в первую очередь поэтом. Я с ним частично согласен и не согласен. Я бы сказал, что поэт в первую очередь должен быть художником. Язык меняется в процессе истории. Если тогда художник рисовал картины, то поэт был генератором идей.

Сейчас художник — это генератор идей, а поэт — это тот, кто пишет стихи. А для нас поэзия — это средство выразительности. Всего одно из множества других средств!

Б.: Artist за рубежом — это очень широкое понятие. И поэтов тоже называют так зачастую.

А у нас эта традиция проебана! Потому что у нас же «поэт в России больше чем поэт». И вот из-за этого пафоса мелкого все пошло по пизде. Во многом вся эта салонная современная поэзия живет этим патерном. А мы?

Нет, мы не «больше, чем поэты». Мы художники в первую очередь. Мы выражаем свои какие-то мысли, эмоции через какой-то инструмент. В данный момент — через поэзию.

К.: К тому же, мы не ставим такой цели — реанимировать поэзию как медиум. Но мне кажется что наша эклектика — это неплохой способ это сделать.

Б.: Да и не надо реанимировать поэзию! Все с ней и так нормально. Просто кто-то пользуется ей не современно, старым способом, а кто-то приспособил к новым.


Грубо говоря, раньше опий курили, а сейчас ширяются. Вот салонные поэты продолжают опий курить, а мы ширяемся.
Допустим, я пишу стихотворения. Я хочу попасть к вам в зин. Кем мне надо быть, чтобы оказаться под обложкой?

К.: Достаточно писать хорошие стихи. Но как мы говорили, это все очень субъективно. Скажу так: достаточно быть хорошим чуваком и придерживаться нормальных взглядов.

И самое простое — конечно затусить с нами. Маяковские чтения для меня это как среда. Она помогает мне увидеть людей, которые умеют обращаться со словом.

Кто угодно может выйти на «Маяки»?

К.: Да. В этом тоже наше отличие.

Нас постоянно спрашивают, как записаться. Мы отвечаем — через Госуслуги.

Пытались недавно ввести очередь на чтение. Но я, знакомый с психологией советского (или скорее постсоветского) человека, был против. Говорю: выскакивайте, кто первый — тот и читает.
P.S.

150 или 300 мг?

Б: 300 конечно! Самая ходовая.