«Потребитель наркотиков может бороться за свои права, за права своих друзей и быть честным и справедливым»
Фонд имени Андрея Рылькова (ФАР) с 2009 года предоставляет потребителям наркотиков чистые шприцы и медикаменты. Корреспондентка moloko plus поговорила с сотрудниками фонда Вячеславом Матюшкиным и Леной Ремневой о том, почему деятельность волонтеров и сотрудников ФАР принципиально направлена не на осуждение и принудительное лечение наркопотребителей, а на поддержку, и с какими трудностями сталкиваются российские наркозависимые и те, кто им помогает.

текст: Рия Голуб
фото: Даша Трофимова
Фонд Андрея Рылькова — что это и как получилось, что он возник? Кто такой Андрей Рыльков?

Слава: Фонд возник в 2009 году. Андрей Рыльков (скончался в 2006 году от заболевания желудка — прим. авт.) был активистом, участвовал в первых программах снижения вреда «Врачей без границ» в конце 90-х. Он работал на аутричах (метод социальной работы, направленный на установление контактов и донесение информации и средств профилактики до закрытых социальных групп в местах, привычных для них — прим. авт.).

Почему фонд так называется?

Лена: Потому что Андрей был таким активистом, который говорил, что потребители — это такие же люди, выступал за смягчение наркополитики, гуманное отношение к наркопотребителям.

Вы говорите, что Андрей был выдающимся, потому что боролся за то, чтобы к потребителям относились так же, как и ко всем остальным. То есть участники той программы, в которой он работал, относились к потребителям негуманно, и на их фоне Андрей выделялся?

Л: Почему негуманно? Гуманно. Это как раз государство относилось и относится негуманно: есть практика наркоучетов различных, есть практика наркорепрессий, когда людей преследуют за употребление [наркотиков] и при всяком удобном случае могут что-то подбросить. Только из-за того, что человек употребляет, он уже под угрозо тюрьмы.

С: Не считая того, что существует дискриминация. При поступлении во всякие врачебные учреждения потребители часто бывают уязвимы.

В чем это выражается?

С: Их просто выписывают из больниц. Потому что у них есть какие-то особенности поведения.

Л: Может быть [предвзятое] отношение врачей и медперсонала. Вплоть до того, что лечение не предоставляется. Как бы зачем тебя лечить, если ты всё равно опять пойдёшь колоться? Не всегда это говорится прямым текстом. Это между собой обсуждают врачи, медсестры. Мне девушка звонила из больницы, и я слышала, как с ней медсестра разговаривает, было прям реально жёстко, я бы расплакалась, если бы со мной так разговаривали.

То есть они попадают в больницы по причинам, не связанным с употреблением?

С: По не связанным, конечно.

Л: Ну, бывает иногда по связанным с употреблением, иногда — по не связанным. Например, сломал ногу, как обычные люди, или ещё что-то болит.

С: И [наркопотребитель] боится сказать о своей зависимости. А вообще, как бы, ему должны помощь оказывать, в том числе и наркологическую.
Но у анестезиологов стационарных больниц не суточный график дежурства, а с 9 до 18 часов. К препаратам для снятия абстинентного синдрома есть доступ только у них.

Л: Но это не значит, что человек, попавший в больницу в 12 ночи и испытывающий [абстинентный синдром]… Вот если у вас сердечный приступ, вам же окажут помощь. Получается, что здесь идёт такая дискриминация. Наркомания считается болезнью по МКБ 10 (международный классификатор болезней — прим. авт.). А у врачей логика, что вроде и не считается, пусть переломается, привяжем его к кровати. Человека, у которого что-то отваливается, рука, допустим, не будут привязывать к кровати и говорить: «А, ну, переживет три денька, перетерпит».

Здесь же другой формат всё-таки. Человек сломал ногу не по своей воле.

Л: Вот у врачей тоже такая логика — что это, типа, некоторая мораль. Когда человек начинает употреблять, это не значит, что он решил всю жизнь быть в зависимости, испытывать какие-то проблемы. Зависимость врачи, и в России в том числе, признают болезнью — это значит, что её нужно лечить. Если я заболела гриппом — это не значит, что я этого захотела. То же самое — наркомания. У ФАР нет идеи, что люди сами виноваты или что у них нет силы воли.

Мне кажется, что проблема государственной медицины в том, что она считает, что это одновременно и болезнь, и не болезнь, а некоторая проблема с характером.
Но если прописать, что больницы обязаны человеку в состоянии ломки снимать её в любой момент пребывания в учреждении, то это будет означать, что когда у человека нет денег на наркотики, он вызывает скорую, и его накачивают. Тогда наркотики и покупать не нужно.

Л. и С. (хором):
Было бы хорошо!

С: Наркомания — это болезнь? Болезнь. Значит, надо её как-то лечить.

Л: А почему нет? Если был бы такой механизм, то многие люди...

С: Ну, все же знают про программы заместительной терапии (медицинские программы, участники которых получают строго определенные дозы наркотиков в специальных учреждениях — прим. авт.). Почему бы их не ввести в России? Тогда человек не будет вызывать скорую помощь, чтобы его обкалывали там какими-то наркотиками. [Сделать так], чтобы он каждый день мог спокойно прийти [за наркотиком в специальное место], получить, быть социализированным, выйти из тени криминального, чтобы у человека не возникало необходимости красть деньги на эти наркотики.
То есть приходится красть? А таких людей, которые ходят на работу и покупают себе наркотики, их совсем нет?

Л: Нет, почему, есть. Разные есть.

С: Не у всех есть работа. Не все люди, которые не употребляют наркотики, работают. Биржи труда у нас есть. Человеку, который употребляет наркотики, работу найти в несколько раз тяжелее. Связано это и с их личным поведением, и с политикой организации, которая принимает на работу. У нас парень хочет устроиться на завод и боится проходить нарколога, потому что он употребляет, хотя работа никак с этим не связана, её нет в перечне ограничений по наркомании, но, тем не менее, наркоманов они на работу не берут.

Вы говорите, что есть какие-то особенности поведения, из-за которых эти ребята становятся изгоями, их не хотят брать на работу. Что это за особенности?

Л: Есть не только особенности поведения, есть стереотипы про наркоманов, которые многим работодателям и вообще просто людям мешают нормально общаться с потребителями наркотиков. Ну, так же, как с другими людьми.

Эти стереотипы не просто так появились.

Л: Некоторые просто так.

С: Есть стереотип, что все наркоманы воруют. Нет, это не так.

Л: Или что наркоман мать родную за дозу продаст. Это тоже не так. Мы видим это каждый день на улицах. Общаясь как социальные работники с людьми, [мы знаем], что потребитель наркотиков может бороться за свои права, за права своих друзей и быть честным и справедливым или нечестным, как и любой другой человек.
Употребление наркотиков не определяет поведения?

Л: Нет, ну какие-то особенности есть. Например, то, что человеку нужно искать наркотики, прятаться от полиции, у него проблемы со здоровьем могут быть из-за употребления — послеинъекционные язвы, гепатит. Есть какие-то риски для здоровья, большие, чем у людей, которые не употребляют наркотики. Соответственно, это определяет поведение, как и опасность попасть в уголовную систему. Люди больше скрываются, кому-то не рассказывают, что употребляют, не могут поделиться с семьей и детьми. Нельзя утверждать, что это только из-за зависимости. Это потому, что люди так настроены [к наркопотребителям]. Если бы общество нормально относилось к ним, то никто бы не скрывал.

С: Есть самостигматизация (стигматизация — навешивание отрицательных социальных ярлыков на отдельного человека или на множество людей, причем связь между этим отрицательным качеством и его «носителями» в реальности либо отсутствует, либо не доказана — прим. ред.). Человек приходит из социума, где принято травить потребителей. «Ты наркоман, ты подонок, ты тварь», — вот такое отношение в обществе. И человек самостигматизируется. Когда люди начинают употреблять, они считают: «Я попал в эту категорию, я отброс, мне приходится себя вести соответственно». Мы тоже это слышим постоянно.
Вы ребят, с которыми работаете, называете участниками. Это правило?
У вас есть какие-то четко прописанные в коллективе этические нормы, границы допустимого в общении?


Л: Мы постоянно обсуждаем, как мы работаем, как мы не работаем, что такое помощь, что такое не помощь, какие последствия могут быть у тех или иных наших действий. С одной стороны, есть какие-то прописанные вещи. Но каждый раз перед принятием решения мы советуемся. Потому что реальная ситуация не всегда подходит под договоренности. У нас есть самая главная штука: решения всегда коллективные.

У нас есть ориентиры. Это принцип равенства, горизонтальность отношений, и поэтому мы называем людей участниками, а не клиентами. Это же не ситуация, когда «мы эксперты», и у нас есть некоторые «клиенты», которым мы сверху вещаем. Мы никогда не стоим на экспертной позиции. Участники нам тоже могут что-то дать, например, информацию, в какой больнице лучше лежать, в какой хуже.

С: Вот приходит человек и берет материалы не только для себя, но и для кого-то близкого. Ну и как назвать его клиентом, если он сам уже, получается, участвует в программе снижения вреда и помогает кому-то?

Л: Мы за то, чтобы человек был активным деятелем. Мы спрашиваем: «А ты можешь это сделать сам — пойти в больницу, восстановить документы?» Если он говорит, что это сложно, то помогаем. Если может сделать, то лучше, чтобы сделал и увидел: он сам это может. Есть такое слово «empowerment», мы стараемся по-русски это переформулировать как «придание сил», чтобы человек чувствовал возможность защищать себя, свои права и права других.

Мы не сиделки, мы антисиделки. Это про вовлечение в сообщество. Поэтому — участники. Нам хочется, чтобы всё сообщество участвовало в решении своих проблем, чтобы люди знали, что у них есть какие-то права, и если эти права нарушаются, то они могут написать жалобу и теми или иными способами их восстанавливать. Мы не копаемся в проблемах, не спрашиваем: «А почему ты стал употреблять?» Если человек обратился к нам за помощью, мы спрашиваем, что он уже начал делать для решения своей проблемы. Это ориентация на будущее и настоящее, а не на прошлое.

С: Мы не оцениваем. Мы никогда не утверждаем, что человек врет, даже если он пришел и рассказал какую-то совершенно фантастическую историю. Но в то же время реалистично подходим и не верим всему подряд.

Л: Если человек считает себя наркозависимым, то это правда болезнь, а не то, что он не умеет с собой справиться. Мы не оцениваем как личность. И мы никогда не думаем за участников. Если человек приходит к нам и говорит, что хочет ногу вылечить, а мы понимаем, что ему паспорт нужно восстановить,— предложим ему это, но никогда не навязываем своё видение. Он сам решает, а мы ему служим опорой, помогаем человеку самому для себя сформулировать, что он хочет, и что для этого нужно сделать.
Вы помогаете решать только проблемы, которые перед вами ставят, или у вас есть мысль, что конечной целью и решением всех проблем является прекращение употребления наркотиков?

Л: Нет, мы никого не агитируем. У сотрудников могут быть свои представления, но мы их не транслируем на тех, с кем работаем, и считаем, что употребление — это личное дело каждого человека. И мы знаем примеры, что с употреблением можно жить долго и счастливо или не очень, имея определенные проблемы, — но, в принципе, жить можно. Более того, мы знаем, что есть люди, которые не могут избавиться от зависимости никогда. Им нужны какие-то другие способы помощи. Собственно, снижение вреда на этом и базируется. Если человек может не употреблять, пусть пробует не употреблять. А если раз в наркологичке [полежал], два, тридцать пять раз полежал, и вот так попробовал, и в реабилитацию съездил, но понял, что не катит, не получается, то для них нужны другие программы помощи. Такое правда есть — есть процент людей, которые не бросят никогда.

Мы за разнообразие. Для кого-то — наркологички, реабилитации, для кого-то — заместительная терапия, для кого-то — снижение вреда. Как сделать так, чтобы [человек], употребляя, не заболел ВИЧ или гепатитом, туберкулезом, или, если уже болеет, не заразил тех, кто вокруг. Как сохранить здоровье, работу, семью. Как остаться активным членом общества.
Действительно ли есть такие люди, которые не могут не употреблять? Это психологическая, физическая — какая это зависимость? Почему у них нет выбора не употреблять?

Л:
Пишут огромные труды, исследуют, что такое зависимость. Кто-то считает, что это психофизиологическая и духовная зависимость. Мы не ставим диагнозов, нам это не нужно.

Человек считает, что он зависимый. Он говорит: «Я на системе». И мы ему помогаем, исходя из того, что он сам про себя говорит. И говорить о том, правда ли существуют люди, которые бросить не могут, [сложно] — мне кажется, это вопрос вообще веры. Мы придерживаемся точки зрения, что да, такое бывает, есть люди, которые не бросают. Почти все рано или поздно что-то начинают делать, чтобы бросить. Жить в употреблении становится сложно, в России по крайней мере.

С: Мало того, что наркотики плохие и дорогие, тут ещё и власти преследуют. Деньги кончаются, и взять негде, и украсть даже негде. Люди просто ложатся дома — выживут или нет.

Л: Проблемы со здоровьем, медициной, полицией, деньгами, стигма и самостигма — всё это на людей наваливается. Они понимают, что не употреблять было бы лучше, чем употреблять. Рано или поздно все пробуют [завязать]. У кого-то получилось, а у кого-то не получилось. И это зависит не от того, что реабилитация плохая. Например, человек возвращается в Москву, а здесь соблазн. Даже кто-то незнающий может пойти на район и купить наркотики, здесь так просто это сделать. Человек возвращается в те же места, к тем же людям и срывается. Или у него какие-то физиологические причины.

Мы никогда этим вопросом не занимались, нам это не слишком интересно. Но мы читаем какие-то вещи на эту тему. Пишут, что такое есть, но утверждать мы ничего не можем. Мы не медики.
Есть устойчивое мнение, что наркомания — это побег от реальности. То есть люди употребляют наркотики для того, чтобы не быть в обществе, не быть членом этого общества.

Л: У меня есть какое-то несогласие с этим утверждением. Не знаю, может, у кого-то есть такое стремление. Я просто знаю об опыте людей, которые употребляют наркотики, чтобы быть в каком-то сообществе и уметь общаться более легко и свободно.

Причины, по которым начинают употреблять, мы тоже обсуждаем. Кто-то пишет, что это вообще связано с психиатрией. Есть люди с психиатрическим диагнозом — у них депрессия. Но в России и не только в России культура такая, что мы боимся идти за помощью к психиатру. Почему бы не обратиться к алкоголю или наркотикам? Это же более легкий способ.
А почему не пойти к доктору за антидепрессантами?

С:
В России это проблема: психологи не выписывают антидепрессанты, только психиатры, а идти к психиатру — это тоже стигма в нашем государстве.

Л: И вообще признаваться себе в том, что «у меня какие-то проблемы, депрессия» — у нас это не принято.

Про недолюбленность, про какие-то психические травмы — есть и такие идеи. Говоря про причины, желание уйти из социума — это скорее одна из возможных догадок.

С: Это скорее желание перейти в другой социум.

Л: Есть мнение, что очень многое зависит от того, в каком обществе, в какой социальной системе человек рождается и начинает употреблять. Если это общество, в котором лояльно, толерантно относятся к употреблению наркотиков, то люди быстрее могут избавиться от зависимости, больший процент тех, которые излечиваются или на систему вообще не садятся.

С: Если человек изначально считает, что он полноценный член общества, даже в употреблении — ему проще вернуться в это общество.

Вы на аутричах раздаете шприцы, пластыри, мази, тесты на ВИЧ, аскорбинки. Неужели люди, которые употребляют, не могут сами себе купить шприц? Они ведь могут купить наркотики, а наркотики, очевидно, стоят дороже.

С: Бывает, что нет денег на шприц. Что-нибудь украл, продал ровно за 500 или 1000 рублей, что-то с кем-то поменял, договорился. Такие ситуации очень часто бывают, что у людей нет денег на шприц. Они дорогие. В аптеке на Первомайской один инсулиновый шприц стоит 35 рублей.

Л: Часто шприцы не продают по одному, хотя это прямое нарушение прав потребителя. Их могут продавать только по десять штук. Есть идейные аптеки, которые вообще шприцы не продают. Иногда не продают именно ребятам, про которых знают, что они потребители. Там развит фейсконтроль.

Я как-то общалась с заведующей сетью аптек, в которых не продают шприцы принципиально. Мы раздаем возле аптек часто, она к нам вышла и попросила отойти, я стала рассказывать ей про нашу программу, что отсутствие возможности приобрести шприц повышает риск заражения ВИЧ. Она сказала, что ребята, которые их покупают, делают себе инъекции неподалеку, за углом или в ближайшем подъезде, и тут же выбрасывают, а жильцам этого района не нравится видеть использованные шприцы возле аптеки, в такие места стараются не ходить, и поэтому шприцы просто не заказывают.
С одной стороны, мне понравилось, что она так чётко всё объяснила, а с другой стороны, она как будто говорит: «Ну и пусть люди умирают, мне наплевать, главное, чтобы у нас не падали прибыли».
А почему бы шприц не донести до урны и не выбросить его туда? Зачем бросать его в подъезде или на тротуаре?

С: Ну вот смотри, если милиционер поймает человека с использованным шприцем, то это лишний повод докопаться и дать сутки. Не всегда они имеют возможность выбросить шприц в урну, и поэтому когда и где укололись, там и выбросили. Это просто реальный риск.

Вы говорите, что очень маленький процент участников имеет хотя бы какую-то разовую работу, подработку, и ни у кого нет постоянной. А на какие же деньги они тогда приобретают наркотики? Воруют?

С: Да, им приходится.

Но в самом начале интервью мы говорили, что есть устойчивый стереотип, с которым вы не согласны, и что общество стигматизирует наркоманов, считая каждого из них негодяем и вором, а теперь мы приходим к тому, что наркоманы всё-таки воруют.

С: Нет, я объясню. Одно дело — когда воруют, чтобы набить карманы, а другое — когда вынуждены как-то что-то красть. Потому что абстинентный синдром никто не отменял. Но и не все воруют. Не наркоманы тоже воруют. Директора заводов тоже воруют. Потребители вынуждены воровать, вот в чем дело, если у них нет другой возможности заработать.
Чем отличается наркополитика в России от наркополитики других стран?

С: У государств [иностранных] просто другая политика, более гуманная, более прагматическая.

Л: Ну, типа, что дешевле проводить заместительную терапию.

С: И в отношении наркобизнеса закон более прагматичен. Мы это условно называем «малый наркобизнес». У нас в России сажают за какую-то щепотку на десять лет.

Л: Например, я со Славой поделилась своим наркотиком. Это значит, что я ему наркотик продала. И это часть 3 статьи 228, и меня сажают на 10–12 лет, а полиция отчитывается, что они поймали крупного сбытчика.

С: У нас же закон: 5 грамм — это уже особо крупные размеры.
Пять грамм не важно какого вещества?

С: Там есть градация какая-то, но считается-то общий вес.

Л: Ну, допустим, мешок с мукой, и туда положили грамм героина, они смешались, но для полиции это значит, что у меня изъяли 20 килограмм героина. Если в веществе обнаружено наркотическое средство, то вес всего вещества считается наркотическим веществом. Так устроено российское законодательство. И то, что муж с женой или знакомый со знакомым поделился наркотиком — может быть, даже вообще без денег — у нас это всё равно считается сбытом наркотиков.
Как сделать так, чтобы было хорошо? Или хотя бы лучше?
Л: Легализация разнообразных видов помощи, заместительная терапия, различные форматы реабилитации — не только те, что у нас представлены. Устранение юридических преград, которые не позволяют потребителям получать помощь (прописка, регистрация, полис), устранение карательных мер. И чтобы в первую очередь в потребителе видели человека, относились как к человеку. Ещё бы качество наркотиков было хорошее, чтобы люди меньше болели.

Война с наркотиками — это война с людьми. Когда что-то запрещают продавать официально, это начинают продавать подпольно и за качеством не следят.

Было бы хорошо, чтобы государство поддерживало программы снижения вреда. По России осталось 28 программ. Недавно был проведен форум социальных работников, который организовали мы, а также форум людей, употребляющих наркотики, организованный Евразийской сетью людей, употребляющих наркотики (ЕСЛУН). Стараемся взаимодействовать, но нас очень мало. В Москве только мы занимаемся снижением вреда — 15–20 социальных работников на весь город.